Страница 3 из 166
Невозмутимо обогнув кучку зевак, в мазохистском ужасе глазевших на страшное содержимое полураздавленного «москвича», на сломанное тельце маленькой девочки, выброшенной на асфальт, Филипп приблизился к заглохшей на трамвайных рельсах «хонде».
Знакомый незнакомец, сидящий за ее рулем, тоже глух, нем, умерщвлен и недвижим. Либо почти мертв, намертво прижатый к сиденью подушкой безопасности. Пульс на шее и на руке не прощупывается.
«Хм, видимых повреждений нет. Шок? Остановка сердца? Не может быть у такого спеца!» — постановление принято.
— Сейчас мы тебя откачаем, голубчика! От клинической смерти не всегда помирают. Держись, мужик.
Филипп мгновенно принял жизненно важное для пострадавшего решение. Чего тут думать?
— Извольте получить первую помощь, сударь. Промедол в шприц-тюбике из аптечки у нас наготове. В предплечье ему, болезному, укольчик, как в нашей выживательной школке учили, — приговаривал Филипп, готовясь к инъекции.
Наверное, чтобы себя успокоить и настроить, вслух комментировал свои действия. За 20 лет жизни кое-какую смерть он видел, но доставать душу человеческую с того света ему раньше не доводилось.
Другое дело — молча разделаться с ремнем и подушкой безопасности. Несколько ударов острейшим складным ножом, и вы свободны. Тотчас Филипп аккуратно вызволяет пострадавшего из машины и укладывает на мягкий многослойный чехол, с мясом выдранный с заднего сиденья «хонды».
Решительный образец действий не может не привлекать последователей. Тут же к нему, запыхавшись, подбегает женщина средних лет:
— Я медсестра. Вы спасатель из МЧС?
Не дождавшись ответа, — и так ясно, — медицинская тетка принялась помогать Филиппу, освобождая грудь пациента. Сноровисто выяснила, нет ли переломов ребер.
Вдвоем они приступили к искусственному дыханию. Медсестра ритмично надавливала на грудную клетку, а Филипп вдувал воздух рот в рот. Вдох в себя, выдох в пострадавшего. Раз-два, раз-два…
В тот момент его вдруг охватило странное и приятное ощущение дежавю, однажды уже виденного, до невозможности знакомого, прочувствованного. Хотя, — он в этом мог на всех евангелиях поклясться, — никогда раньше ему не приходилось оживлять медленно, но неумолимо остывающий труп.
Как делать искусственное дыхание и передавать чужой плоти часть собственной жизненной силы, сэнсэй Кан Тендо его научил. Теперь же стоит попробовать сработать на конкретном теле. Причем не без удовольствия от исполняемой хорошей работы.
В остальном оба случайных реаниматора работают механически, рефлекторно, без слов, без мыслей. О чем говорить, думать, если процедура стандартная? Раз-два, раз-два…
— Оба-на! Получилось!!!
К приезду бригады скорой медпомощи пострадавший обрел едва заметное дыхание и еле ощутимый нитевидный пульс неправдоподобно слабого наполнения.
Филипп нехотя отодвинулся от спасенного тела и возвращенной в него душе, когда к делу приступили внушающие уважение дяди-тети в белых халатах и два дюжих санитара с носилками.
Пока бесчувственное тело грузили в реанимационный фургон, один из медбратьев спросил:
— Слышь, малой, ты этому дедуле внук или так, сродственник? Поедешь с нами во 2-ю клиническую?
— Где ты здесь деда узрел?
— Не горячись. Вы как-то друг на друга похожи. Не знаю, как там у вас. Может, он тебе старичком-дядей приходится?
Давай в машину, поможешь медицинскую карту заполнить, родичам сообщишь…
— Не знаю я его. Шел себе по улице, решил помочь…
— Тогда спасибо за неотложную и грамотную помощь. Бывай здоров, студент.
Прежде чем реанимационная машина отъехала, Филипп мельком и украдкой заглянул в салон, где медики с аппаратурой манипулировали над пациентом. К огромному удивлению Филиппа, профессиональные реаниматоры действительно трудились над туловом, принадлежавшим какому-то дряхлому старцу.
Тому типу на Таракановском рынке было не больше сорока. А этому деду лет сто, может, двести. Морщины на лице и шее, волосы с проседью, но мышцы крепкие…
Однако серые брюки те же, ремешок тот же, не из дешевых, ботиночки, точь-в-точь, итальянские, пятьсот евро не меньше, рубашечка шелковая, бордового цвета…
— …Возможно, тот мужик на рынке взял машину отца. Одеваются похоже, — попробовал логично объяснить произошедшее Филипп. — Убейте меня, не помню, старого или молодого я из «хонды» доставал. Вот наваждение, подумать только, Игорь Иваныч!
— Это, Фил, адреналинчик с тобой эдакую шутку сыграл. Старика за молодого в горячке принял. А у того сердчишко не выдержало…
О странных обстоятельствах только что случившегося дорожно-транспортного происшествия Филипп Ирнеев первому рассказал личному шоферу и телохранителю босса глубокоуважаемому Гореванычу.
С некоторых пор босс с боярского плеча разрешил Филиппу оставлять изъезженное жигулевское «зубило» в персональном гараже на четыре бокса в углу рядом со своим парадным «астон-мартином». Ну а Гореваныч из личной симпатии взялся обихаживать непритязательную тачку домашнего учителя хозяйского наследника.
Без всяких претензий, частенько замечал Филипп, сын босса для Гореваныча поболе, чем родной. Некогда в Питере бодигард Игорь Смолич собственным телом прикрыл младенца Ваньку от автоматной очереди наемного убийцы.
— Будь моя воля, — продолжил по-шоферски рассуждать Игорь Иваныч, — я бы с большего у пенсюков права отбирал за управление автомобилем в состоянии плохого медицинского самочувствия. И медкомиссию строжайшую им надлежит проходить каждый год.
Старик за рулем — хуже бабы. У женщин ветер в дырку промежду ног свищет, а у старых маразматиков реакция как у пьяных.
— А с пешеходными старухами что делать?
— Беречься, как от стихийного бедствия. Скажем, туман и гололед — природные явления безмозглые и невменяемые.
Та же мутотень — старухи, вроде моей тещи. Ума меньше, чем у кошки, а шерсти и вони на весь дом. Как начнет нудеть, зудеть, на мозги капать, ну точно, осенний дождик. Девятый десяток мегера старая доживает, пора бы ей в могилке угомониться, — подытожил жизненные наблюдения 60-летний Гореваныч.
Тому подобные разглагольствования Филипп не принимал всерьез. Отставной майор спецназа Игорь Смолич страх как уважал прикидываться лаптем из циничного простонародья.
Да и теща его оттуда же, не из простых, но шляхетских ясновельможных кровей. В машину садится гордо, словно герцогиня в золотую карету; шею лебединую тянет и всегда ждет, покамест ей подадут руку, чтобы покинуть экипаж.
То ли дело Гореваныч! Простецкий дядька как пять евроцентов. Нос картошкой, замасленная гаражная спецовка, сбруя-кобура для скрытого ношения здоровенного «витязя». В деловом костюме на него посмотреть — тот еще увалень и тюха-матюха под бронежилетом.
Со всем тем на совещания с серьезными украинскими и российскими партнерами босс берет только Гореваныча. Притом вовсе не для того, чтобы у барского подъезда с ноги на ногу переминаться. На заседаниях правления все тот же Игорь Иваныч в уголке сидит. Чванный главбух ему первому руку подает, а начальник службы безопасности фирмы встает и в струнку вытягивается, если Гореванычу случается к нему в кабинет заглянуть.
Такое вот чудо Филипп сам видал, когда пожилой высокомерный гебешник нашего студента допрашивал на предмет подозрительных друзей, родственников и знакомых при поступлении на работу гувернером в семью босса.
Тогда как родной дядюшка Филиппа, сосватавший ему эту непыльную высокооплачиваемую работенку, при упоминании фамилии Гореваныча закатывает глаза к небу и многозначительно тянет: «О…» Затем неизменно цитирует евангельский логий о том, что последние становятся первыми. И наоборот.
«Может статься, и чин-звание у Гореваныча куда выше майорского?» — часто риторически, в никуда вопрошал Филипп Ирнеев.
Но, как всем известно, на такие вопросы отвечать не принято в силу режима секретности и различных степеней допуска к конфиденциальной служебной информации. К старшим также надо прислушиваться, если по делу говорят.