Молчаливый полет

12–13 марта 1931

Фергана[120]

Проезжая Аральской полупустыней, С багровеющим в памяти Туркестаном, Я смотрел на орлов, цепеневших в гордыне, На степных истуканов со взглядом стеклянным, Что дежурили в позах изоляционных На фарфоровых чашечках телеграфа, Пропуская везомые в граммах и в тоннах Грузы хлопка, и коконов, и кенафа. В рассужденьи окон были матери зорки: То им пыли напустишь, то сгубишь младенца… Приходилось бежать к умывальной каморке, Захватив маскировочные полотенца, И, под стук пассажиров, обиженных кровно Неподатливой дверцей, глядеть из вагона, Подводя боевые орлиные бревна Под символику римского легиона… Кто расставил в пути эти птичьи возглавья? — То не памятники ль генеральским походам, Что во славу двуглавого самодержавья Обескровили пульс азиатским народам? От монаршей стяжательной лихорадки Генералы не знали иного лекарства, Как трофейная кровь на верблюжьей палатке И восточная вышивка в мантии царства. Не привнес ли для матушки Екатерины Неустанный Потемкин, за Русь поборая, В белый пух всероссийской куриной перины Петушиную радугу Бахчисарая? И не переиначил ли навык свинячий Рылом в плоскость уткнутых царей-богомолов, Распрямив позвонки им военной удачей, Под Кавказский хребет подведя их, Ермолов? Не натертые ноги, не мыльные кони Европейские обогащали народы: Им служил для стяжания новых колоний Белопарусный праотец парохода. Перед взором Колумба качалась лиана С неоткрытого берега братским приветом, Мы же плыли по синим волнам океана Только в песне, написанной русским поэтом. Но и посуху, но и в пылище галопа К той же индии царские шли поколенья, До которой дорвалась морская Европа В пору первоначального накопленья. Не повзводно — поротно, не в розницу — оптом Раскидался солдатинкой царский холоп там, И к массивам хребтов бесхребетные массы Притоптали там скобелевские лампасы. Генеральского не позабудь скакуна, Ископытченная врагом Фергана! За снегами, за льдами, за облаками, В допотопном ковше, в обезводненной яме, В плоскодонном, как лунные кратеры, рве, Через тысячи верст салютуя Москве, Человеку на память и богу во срам, Генералы поставили каменный храм. — И стоит он чудовищем крестообразным, Осьминог, охромевший наполовину, И кирпич его служит великим соблазном Фергане, обминающей скверную глину. Что ферганские мне нашептали потоки? — Не любезности, принятые на Востоке, Не стихи о квакливых, любвивых ночах, Ибо стиль соловьиный невинно зачах: А узнал я, что труд — это хлопок и шелк, Что декхан — это друг, а басмач — это волк, Что товарищ — ортак, что вредитель — кастам, И савыцки — яхши для янги Туркестан, И что братство трудящихся — это не бред, И синоним республики — джумхуриет… Фергана — это прозвище целой долины, Имя главного города этой долины. Это — фабрика гор, где б казался Казбек Лишь кустарным бугром от садовых мотык, Где себе на потребу ломает узбек Благородный тургеневский русский язык. Кстати, русский язык! — я ведь был педагогом Там, где пахнет безводьем, ослами, исламом, И довольно успешно соперничал с богом Перед выше уже упомянутым храмом. Под неистовый благовест этого храма, В Высшем педагогическом институте Полтораста узбеков учились упрямо, Рылись в книгах, докапываясь до сути. И, когда мы по-русски спрягали глаголы, Лютый колокол рявкал в злокозненной гамме, Бог врывался в аудиторию школы, Бил по кафедре медными кулаками. — «Я, ты, он!..» — был отпор коллективного грома, «Бью, бьешь, бьет!.. рву, рвешь, рвет!» — отвечали десятки, И грамматика звон вытесняла из дома, С ним катилась по плацу в невидимой схватке… Наконец надоело. В огромной палатке, По коврам и кошмам, заменяющим стулья, Мы расселись на корточках в пестром порядке, С беспорядочным шумом пчелиного улья. День уже истекал, из чего вытекало, Что жара — за горами. Но будемте кратки, Как и те, что громили, под свист опахала, Исполкомские промахи и недостатки: Придушив подвернувшегося скорпиона (Кстати, лучшее средство — настой из него же), Атаджан Ниазмет говорил упоенно, Что вода нам нужна, но учеба — дороже. И что, если мулла с христианской мечети Нас глушит, барабаня по медным нагорам, Надо звон запретить, и приказ о запрете Должен быть как поливка — ударным и скорым. А о том, что цветет революция ярко, И по линии женщины — даже ярчайше, Возмущаясь молящейся в церкви дикаркой, Говорила студентка Юлдашева Айша, Двадцатипятикосая (расовый признак) И немного раскосая (местный обычай), Знаменитая пляской на свадьбах и тризнах, Гюль-райхан, или роза, в стремнине арычьей. Фаткуллу Раахимджана кусали москиты, От которых защиты я, кстати, не знаю, Но слова его были не столько сердиты, Сколько смежны со словом «недоумеваю»: Он провел параллель между ныне и прежде И прибавил, что храм — разновидность нарыва, Что, поставленный в память о тюрке-невежде, Он, как памятник, должен стоять молчаливо… После митинга пели о хлопковой вате И грядущем с машинами западном брате, Долго пели про то, как на главном посту Здесь поставили воду и вату-пахту. Эта песня ревела пустынным зверьем, Шелестела песком и валютным сырьем, Колыхалась, как дышло шатровой арбы, Как ишачьи тюки и верблюжьи горбы, И, шурша, точно шелком расшитая ткань, Глубочайшими га раздирала гортань. В нежный пух разбивая и в глинистый прах Театральные бредни про птицу-мечту, Воплощенная в Шахимарданских горах, Натуральною трелью в мелодию ту Временами вливалась и Ваша, хьолинг, Ваша Синяя птица, поэт Метерлинк! Здесь фантазия Ваша по клеткам поет И на ветках сидит и роняет помет. ……………………………………………….. Проезжая барханным простором Аральским, С багровеющим в памяти Туркестаном, Я смотрел на орлов с их лицом генеральским И на сизоворонок с их задом-султаном. Золотые изведав полупустыни, Облиняв и оперившись в хлопковой нови, Мы огромными птицами стали отныне, Перелетными птицами русских зимовий. Да, как птицы, прожженные хмелем чужбины, Будем тамошний ветер ловить мы покуда, Но вернемся к верблюдам на жесткие спины, Но отведаем перцем горящие блюда! вернуться

120

Фергана. Новый мир. 1931. № 9. Машинопись с правкой — 44.13–18. Кенаф — гибикус копоплевый, однолетнее травянистое растение. Ермолов Алексей Петрович (1772–1861) — русский военачальник и государственный деятель; в т. н. ермоловский период (1816–1827) Кавказской войны 1785–1864 на северной стороне Кавказского хребта упрочилась русская власть. …по синим волнам океана — прямая цитата из ст-ния М.Ю. Лермонтова «Воздушный корабль (Из Зейлица)». Зейлиц — Иосиф Христиан Цедлиц (1790–1862), австрийский поэт. …к массивам хребтов бесхребетные массы / Притоптали там скобелевские лампасы. — отряд русских войск под командованием Михаила Дмитриевича Скобелева (1843–1882) сыграл решающую роль в ликвидации Кокандского восстания 1875–1876; 18 февраля 1876 земли Кокандского ханства вошли в состав новообразованной Ферганской области с административным центром Новый Маргелан (с 1910 — Скобелев, с 1924 — Фергана). …каменный храм — возможно, Церковь Александра Невского на Соборной площади Ферганы, построенная в 1890-х; в 1936 разрушена. Яхши — по-узбекски — ударный инструмент (примеч. автора). …я ведь был педагогом — с 1 апреля по 1 сентября 1930 Тарловский преподавал русский язык в Фергане. Нагора — по-узбекски — ударный инструмент (примеч. автора). Гюль-райхан — цветок, растущий в Фергане (примеч. автора). Воплощенная в Шахимарданских горах… — в горах Шахимардана водится настоящая синяя птица — поющая и говорящая (примеч. автора). Хьолинг — по-узбекски — твоя мечта (примеч. автора).