Страница 13 из 39
— Можно к тебе. Мы вещи привезли.
Борис терпеливо ждет, что она скажет. А что она может сказать?
— Вещи? Ну, что ж…
Он хмурится, резко поворачивается и уходит. Рассердился. Но вещи — это теперь его дело. Пусть ставит у себя, что угодно, хоть живого слона.
За дверью — топот ног. Негромкий, но энергичный голос Бориса:
— Сюда… Еще немного подвиньте. Пройдет… Потише — лак. Не поцарапайте… Хорош!
Просовывает голову в Тонину комнату.
— Можно к тебе кровать? Или хотя бы диван?
Тоня равнодушно:
— Мне ничего не надо.
— Но здесь некуда. Не загораживать же окна…
Борис не уходит. Тоне приходится согласиться.
Двое незнакомых мужчин вносят диван и придвигают его к стене. Придвинув, выходят на цыпочках, как будто в комнате больной.
И снова четкий голос Бориса:
— Присаживайтесь.
Звенят стаканы…
— Луковичку бы.
— Поищем.
— Э, не ставить, не ставить.
Слышно, как жуют.
— А хозяюшка не составит компанию?
— Ей нездоровится.
А хозяюшка в это время сидит на раскладушке и бессмысленно глядит в задачник. Новые вещи… К чему они? Как насмешка. Они — мертвые, в них никакой радости.
Опять является Борис.
— Тоня, может быть, с нами? Вот люди говорят — обмыть надо.
— Обмывайте.
— Не хорошо так. Не хорошо…
Конечно, он не только о том, что надо выйти к людям, а еще и о другом. Должно быть, хочет воспользоваться случаем для примирения. Ну, что ж, она выйдет, но не для него, а для людей. Зачем ей показывать себя букой?
На новом круглом столе бутылка водки и наливка. Вишневая. Тонина любимая. Душистая. Значит, он заранее все продумал. Тоню усаживают на только что привезенный холодный еще стул.
— Знакомьтесь, — приглашает Борис. — Моя жена.
Он произносит слово «жена» и смотрит испытующе в лицо Тоне. Как она к этому отнесется. А Тоня оборачивается к незнакомым мужчинам.
Один маленький, в старой стеганке. Ему лет сорок, но он уже потрепанный жизнью, с глубокими морщинами на худом лице, какой-то коротенький, словно обрубленный. Другой — плотный, рослый, в сером шерстяном свитере, со спокойной сдержанной улыбкой.
Короткий привстает, протягивает Тоне руку.
— Павел Захарович Драница.
— Филипп Иванович, — коротко кивнув, говорит другой.
— Раньше я вас не видела. Вы не здешние?
— Мы издалека. Из Краснодара, — охотно поясняет Драница.
— А как сюда попали?
— Вы про тунеядцев слышали? — спрашивает Филипп Иванович и смотрит на Тоню насмешливыми умными глазами. — Так вот мы из этих самых. Не верите? На руки взгляните.
Филипп Иванович показывает большие в мозолях руки.
— Ошибка?
— Выпьем, — прерывает разговор Борис. — Тоня, тебя ждет твоя наливка.
Тоня выпивает рюмку. Чего-то в наливке не хватает. Прежде она была вкуснее.
— Никакой ошибки, — продолжает Филипп Иванович. — Я на производстве за всю жизнь ни дня не работал.
— Чем же вы занимались?
— А строительством. Кому дачу, кому что… Бригада у нас своя была. Я летом по сотне в день выколачивал. Новыми. Дураки платят — почему не взять?
Он хохочет. Выпитая водка начинает на него действовать. Тоня разглядывает его. Да, этот может выколотить.
Борис наливает им еще по стакану. Себе стопку…
— А я печник, — говорит Драница. — Если у вас с печкой что… Только намекните. Я мигом… Мастер своего дела.
— Ты, мастер, давай закусывай, — напоминает ему Филипп Иванович.
Драница неожиданно оскорбляется.
— Ты сидишь? И сиди, и мне не указывай. Что ты можешь понять?
— А чего ж я такого не могу понять?
— А вот скажи, что такое «Эльсинор»?
— Пойдем, — мрачно произносит Филипп Иванович. — Уже не по-русски залопотал.
— Куда ты меня?
— Спать… Где твоя шапка?..
Ни Тоня, ни Борис не уговаривают их остаться. Драница с тоской бросает взгляд на недопитую водку.
Когда дверь за ними закрывается, Борис говорит со смехом:
— Забавный тип.
— Ничего в нем забавного.
Тоня хочет уйти к себе.
— Обожди, — окликает ее Борис. — Давай поговорим. Нужно же, наконец, объясниться.
— Ты выпил. Ни о чем мы сейчас не договоримся…
— Ну, хорошо, — уступает Борис. — Тогда о другом… Скажи, почему ты скрыла от меня историю со скелетом?
— А почему я должна была докладывать?
— Потому что директор пока еще я, а ты классный руководитель.
— Я беседовала с Копыловым и думаю, этого достаточно.
— Беседовала, беседовала… Гнать его надо из школы, а не беседовать. Теперь мы прославились на весь район. Завтра внеочередной педсовет. Обеспечь явку Копылова вместе с отцом.
— У него нет здесь отца.
— Тогда с матерью.
— И матери нет. Он живет с братом.
— Ах, этот длинный дурак? Все равно обеспечь.
Борис трет лоб, морщится, словно у него болит голова.
23
Митя и Генка шепчутся перед дверями учительской. Егор поодаль присел около печки, курит и пускает дым в поддувало. Они ждут, когда начнется педсовет.
Сегодня утром Егор отпросился у председателя, не пустил Митю в школу, и они весь день возили бревна из леса. Два раза сменили лошадей и сами ухряпались за мое-твое. Впрочем, это дело житейское. Задумал строиться — себя не жалей. За работой не заметили, как стало смеркаться. Чуть не опоздали. Пришли тютелька в тютельку.
Случалось, и раньше вызывали Егора в школу. Все больше насчет двоек. Но на этот раз дело серьезное. Это понял Егор по тому, как с ним говорила Антонина Петровна. Выгонять Митьку хотят. Да и было бы из-за чего выгонять. А то так — чепуха одна. Выгонят — куда Митьке деваться? Останется неученый, как он, Егор. Как тогда людям в глаза смотреть? Одного брата и то не сумел выучить. И вообще Егору непонятно. Митька парень хоть куда. Мата от него не услышишь. Украсть? Этого и в помине нет. Сам дров наколет, и поесть сварит, и постирает. Даже на машинке матерниной шить научился. И шьет-то ладно. Егору так в жисть не суметь. В лесу, что твой мужик. И с корня лесину свалит, и подважит, и навалить поможет. И с лошадьми сноровку имеет. А вот на тебе — со шкелетом связался. Черт его поймет, дуропляса.
В коридоре появляется директор. Молоденький, а вежливый.
— Егор Степанович, просим.
Егору непривычно, что его назвали по имени-отчеству, но раз просят, надо идти. Он заплевывает окурок, кидает его в печь, прикрывает дверку.
В комнате много народа. Все учителя знакомы ему в лицо, но он никогда не видел их вместе. Антонина Петровна тоже здесь. Как всегда чистенькая, ладная и смотрит ласково. На ней вязаная кофточка — серая с голубым. В такой он ее еще не видел. Она здесь лучше всех — лицо аккуратное, светлое, ровно у ребенка.
— Вы раздевайтесь, — предлагает директор.
Егор снимает стеганку. Стеганка у него рабочая. Другой нет. На дом копил. Обносился. На вешалке ей не место. Он сворачивает ее и кладет в угол. А сверху — фуражку.
— Я прямо из леса, — говорит он. — Запарился.
В учительской жарко, и ему приходит мысль сесть на пол, но опасается, что осудят, — все сидят на стульях. Он тоже садится на стул рядом с Зарепкиной. Расстегивает ворот рубахи, но тут же опять застегивает. Лицо у него красное, волосы влажные от пота. Зарепкина морщится и слегка отодвигает стул.
Егор прикрывает рукой заплатанное колено и готовится слушать. И вообще в учительской все чудно: на стенах картины. Было бы время, рассмотрел бы их хорошенько. Вот на одной люди с луками на конях. Место безлесное. Лошади мелковаты, однако, пожалуй, ходкие. А на другой женщина нарисована, белая, из глины должно, а руки обломаны. Ни лифчика на ней, ничего прочего. Вроде купаться собралась. Пополнее будет Антонины Петровны и постарше. Должно, детная, но хороша. Другой бы раз посмотрел, а при людях совестно.
А по правую руку скелет. Наверно, тот самый. Вместо глаз дыры. Зубы скалит. Не поймешь, то ли баба, то ли мужик. Никакого обличия не осталось. Егор осторожно дотрагивается пальцами до костяной руки. Рука слегка покачивается. Егор оглядывается — не заметил ли кто. Антонина Петровна улыбается ему.