Миллениум

– За рулём сидел парень, обритый наголо, – немного помедлив, сказала Валерия. – Укол мне сделал очень мощный дядя, но лицо его я не запомнила. От парадного меня тащил третий, он был весь в коже и замше, очень сильный, высокого роста. Я ведь открывала кодовый замок, когда на меня напали сзади. Машина у них была тёмно-синяя, кажется, вот какой марки, я не могу сказать. Скорее всего, «БМВ».

– Ну, вы просто молодец! – восхитился Тураев. – За считанные минуты, в таком состоянии, и так много запомнили! Но вы их не знаете?

– Голоса незнакомые. Всех троих впервые видела, – подтвердила Лера. – Но они по-быстрому укололи, и я отключилась.

– А что было потом? – Артур тревожно взглянул на часы – четыре с половиной минуты прошло, а ничего нового он, собственно, не узнал. Тёмно-синий «БМВ», бритый парень, мужик в замше и коже – таких в Москве миллионы. Всех не проверишь. Тем более что нашли Валерию в Высоковском районе – значит, придётся прочёсывать и область.

– Куда меня повезли, не знаю. Я всё время была под наркозом. Видела странный сон. Будто бы с папой в пилотской кабине самолёта. Он лётчиком был, и я заходила посмотреть, как экипаж работает. Тихонько, не дыша, наблюдала. И вот будто бы мы летим – под нами облака и розовое небо. Самолёт набирает высоту, и вдруг папа говорит: «Лера, тебе придётся выйти. Мне запрещено допускать тебя к приборам». Он буквально вытолкал меня из кабины, а самолёт стал падать. Как резко, что живот пронзила острая боль, меня затошнило и вырвало. Как только мы приземлились, я очнулась в снегу. Правда, сразу ничего не поняла. Потом догадалась, что меня выбросили в канаву или в яму, и я истекаю кровью. Все мысли только о ребёнке – что с ним? Я как-то сумела дотронуться до живота и поняла, что Милены во мне больше нет. Опять – непереносимая боль и шок. Я очень хотела умереть, потому что знала – случилось самое страшное. Когда меня тащили в машину, я подумала, что берут в заложники…

– Это было бы лучше, по-вашему? – перебил Тураев удивлённо.

– Конечно, лучше. Тогда Милена бы осталась со мной. – Лера поморщилась так, словно ей опять сделалось дурно. – Когда меня сверху окликнул этот студент, Щербинин, и бросил куртку, я пожалела, что до сих пор жива. Не знала, как мужу посмотрю в глаза. Ведь могла бы сидеть дома, ждать его, а не идти в магазин, не покупать игрушки и тряпочки до родов. Говорят ведь – плохая примета, и нужно было слушать…

– Вы ни в чём не виноваты, – быстро успокоил Тураев, а сам уже в который раз поразился самообладанию совсем молодой женщины. Другая бы рыдала и проклинала судьбу за жестокость, а эта смотрит сухими глазами на сыщика и в то же время как будто не видит его. – И муж вас безумно любит, это заметно. Он простит. Впрочем, ему нечего прощать.

– Я должна была предвидеть, – возразила Лера и забылась.

За окном валил густой снег, и Артур с минуту смотрел то на метель, то на раковину, то на тумбочку, на капельницу, на какие-то современные приборы, контролирующие состояние больной. она должна была предвидеть? Получается, дела Вандышева шли не так хорошо, как и он, и Валерия пытались представить. А, может быть, потерпевшая просто бредит? Окончательно не пришла в себя? О чём-то сознательно умалчивает? И почему-то винит себя, что вообще-то невероятно. Только за то, что вечером вышла на улицу, нельзя наказывать столь безжалостно.

Если случившееся стало для неё полной неожиданностью, и перед тем не было даже признаков надвигающейся беды, Лера просто супер-вумен. Не жалуется, не злится, не трясётся от страха, даже не просит найти ребёнка; а ведь Вандышев повторяет это через каждые два слова. Вот он практически на грани, близок к нервному срыву – это очевидно.

Реакция Валерия просчитывалась легко – он не доверяет присланному муровцу, серьёзно его не воспринимает. Но говорить с ним надо, потому что иного выхода нет.

– Ваши родители погибли? – чуть слышно спросил Тураев, но Валерия сразу же очнулась, и только тут губы её задрожали.

– Да, в девяносто седьмом году, – пролепетала она и всхлипнула. Светящаяся точка на дисплее одного из приборов запрыгала, и Артур пожалел, что задал этот вопрос. – Оба, сразу, в один день. На наш дом упал самолёт. Я ведь родилась в Иркутске.

– Ах, вот оно что!

Тураеву показалось, что ещё полминуты назад он знал намного меньше, чем сейчас. Девчонка давно уже научилась держать себя в руках и сама пробиваться в жизни.

– А вы были в это время в Питере?

– Да, сдавала зачётную сессию. Собиралась в гости, домой. В общежитии девочки услышали по радио о катастрофе, сразу же прибежали ко мне, потому что знали иркутский адрес. Я не даже не поняла, о чём они говорят…

– Простите. – Артур, увидев, что положенные десять минут истекли, встал. Он страстно желал наказать подонков, посмевших надругаться над сиротой. – Вы когда из Петербурга уехали в этот раз?

– Двадцать девятого декабря. Рассчитывала родить в Москве. Лучше бы у нас осталась, в Педиатрическом институте. Хотя там условия не очень-то комфортные, а здесь Валерка договор уже заключил на мои роды, оплатил всё. Думала, попразднуем недельку или чуть поменьше… Родила, называется! – Валерия закусила губу до крови, подавляя рыдания.

– Не волнуйтесь, я найду вашу дочь.

Артур сам не понял, как эти слова сорвались у него с языка. Глазищи чайного цвета распахнулись во всю ширь, потому что Валерия оторопела от такой самоуверенности.

– Вы учитесь в Электротехническом университете на пятом курсе?

– Да. Гуманитарный факультет – связи с общественностью.

– Ясно, – впервые улыбнулся Артур. – А я уже хотел спросить, как милая девушка управляется со всей этой навороченной электроникой. Итак, не стану вас больше мучить, займусь пока другими действующими лицами нашей драмы. Отдыхайте.

Артур кивнул Валерии, повернулся и пошёл к выходу, но вдруг почувствовал, что девушка что-то хочет сказать. Обернулся и понял, что был прав – Валерия, в упор глядя на него, шевелила губами.

– Вспомнили что-нибудь?

– Нет, я только хочу поблагодарить и врачей, и милицию. И всех остальных, кто спасал меня. Я выкарабкалась окончательно, несмотря на то, что ещё очень слаба. Но все мысли отныне – только о моей девочке, которую я люблю без памяти, хотя никогда ещё не видела. Где Миленка, жива ли? И ещё мне до слёз жаль мужа – ведь ещё неизвестно, кому из нас тяжелее. Я прошу вас тоже войти в его положение. И не реагировать, если Валерка будет в чём-то к вам несправедлив.

– Я давно уже не реагирую на эксцессы потерпевших.

Артур услышал в коридоре шаги. Без стука отворилась дверь, и вошёл Вандышев. Тураев ещё раз оглядел палату, пятнадцать розовых роз на длинных стеблях. Потом заметил, что у Вандышева распухли глаза и сильно дрожат пальцы.

– Я постараюсь сделать всё для того, чтобы вы оба как можно скорее увидели своего ребёнка. Выздоравливайте, Валерия Вадимовна, а к вашему мужу я загляну завтра в офис.

– Я буду ждать вас в двенадцать, – без промедления согласился Вандышев.

Он подумал, что сыщик действительно чего-то стоит, раз уловил страстное нежелание Вандышева ехать для допроса на Петровку.

Значит, Валерия Леонова – не истукан, и может плакать. Вполне можно было и не заводить речь о погибших родителях именно вчера, но Тураев решил проверить, в здравом ли потерпевшая уме. Да, она реагирует адекватно на тот слепой трагический случай, но осознанное, спланированное, омерзительное действо вроде бы даже оправдывает.

Валерия не повредилась рассудком и всё помнит. Она должна постоянно думать о том, что месте с крохотной дочерью она лишилась частицы матери и отца. Будучи единственным ребёнком в семье лётчика гражданской авиации, пилота первого класса Вадима Сергеевича Леонова, она несла по жизни великую миссию – продолжить его род, пусть под другой фамилией. А теперь врачи не гарантируют, что Валерия когда-либо сможет стать матерью. Остаётся только надеяться на то, что вряд ли девочку таким изощрённым образом похитили только для того, чтобы убить.