Война

Мне Леночка не очень нравится, но она разрешает нам жрать по две порции за раз, и я ей очень благодарен.

Да и нам ли рассуждать: «влюблен — не влюблен», «нравится — не нравится»? Однажды в учебке была проверка на венерические заболевания, нас выстроили на плацу и приказали снять штаны. Мы стояли голые, а женщина–врач (очень красивая молодая азиатка) ходила между шеренгами и осматривала нас. И каждый, к кому она подходила, должен был показать ей свое добро в развернутом виде.

Ни разу еще никто из нас с замиранием сердца не ждал девушку на свидание, не целовался в подъезде, не признавался в любви и не совершал во имя ее подвигов и глупостей, а тут мы стояли голые перед красивой взрослой женщиной среди сотен таких же вонючих и грязных солдат, и нас осматривали, как скотину. Мы должны были пройти медосмотр, и мы его прошли — максимально быстро и практично. А что чувствовал каждый из нас, никого не интересовало. Какая тут может быть любовь, какая, к чертям собачьим, романтика? Им здесь не место.

— Тренчик, а у тебя была женщина? — спрашивает Осипов.

— Конешно, — обиженно шамкает Жих. — Наташка. Я с ней учился в школе.

Я Тренчику не очень–то верю, мне кажется, он завирает. Хотя ему и вправду приходили какие–то письма, но Тренчик никогда не читал их вслух.

— А у тебя? — спрашивает Андрюха меня.

— Не знаю, — отвечаю я.

— Как это?

— Это на вечеринке случилось. Я был чертовски пьян и совсем ничего не помню. Это можно считать за один раз?

— Можно, — говорит Осипов. Он единственный из нас, кто неоднократно был с женщиной по–настоящему, и его авторитет в этих вопросах непоколебим.

— А ты, Зюзик? У тебя было?

— Было, — отвечает Зюзик, ковыряя веточкой землю.

Осипов пристально смотрит на него.

— Врешь, — решает он наконец. — Ни хрена у тебя не было.

— Ну и что? Ну и что, что не было? — вскидывается Зюзик. — У меня все еще будет, понял? Чего ты пристал со своими идиотскими вопросами! Я, может, не хочу так, как Тренчик, с какой–то поварихой. У меня будет настоящая любовь, понял?

— А если не успеешь? — спрашивает его Андрюха.

— Пошел ты! — говорит Зюзик и замолкает.

— Ну ладно, я пошутил, чего ты. Все у тебя еще будет!

— Сплюнь, дурак, — говорю я.

Андрюха три раза плюет через левое плечо и стучит по дереву. Мы закуриваем по новой, некоторое время молчим.

— Блин, скорее бы уж в Чечню… А то што ж это такое — не армия, а сплошное пропи- жживание, — шепелявит раздувшимися губами Тренчик.

— А ты что думаешь, в Чечне разведки нету, что ли? — возражает ему Осипов.

— Есть. Но бить они нас там не будут.

— Почему?

— Почему у коровы сиськи между ног? — огрызается Тренчик. — Чего ж тут неясного? У нас же будет оружие. Ни одна сволочь не ударит меня, если у меня в руках будет автомат.

— Понятно, — говорю я. — Но у них тоже будет оружие, Тренчик. И в отличие от тебя они умеют им пользоваться.

— Это точно, — подтверждает Осипов. — Я когда узнал, что нас в Чечню везут, подумал, что хоть стрелять научусь как следует. А нас же здесь ничему не учат, только бьют.

— Как же мы будем воевать, мужики? — спрашивает Зюзик.

Это риторический вопрос, и ему никто не собирается отвечать.

Мы не умеем рыть окопы, не умеем укрываться от пулеметного огня и не знаем, как правильно установить растяжку, чтобы она не взорвалась в руках. Нас никто не учит этому. Мы не умеем даже стрелять, все в нашей роте держали оружие в руках только два раза. Если бы мы попали на войну прямо сейчас вот, из–под этого абрикосового дерева, то вряд ли прожили бы даже несколько часов.

— Надо валить отсюда, — говорит Зюзик.

— Да? И как ты собираешься валить? — интересуется Осипов. — У тебя есть деньги? Одежда?

— У нас есть магнитолы, их можно продать. На дорогу, пожалуй, хватило бы, — говорю я.

— А паспорт? Никто не продаст тебе билет без паспорта.

— Паспорт могут выслать по почте. Надо только написать родителям.

— А что, правда! — Зюзик увлекся этой идеей. Теперь ему кажется, что он и вправду готов бежать. В последнее время Зюзик вообще часто затевает эти разговоры. — А, мужики? Давайте напишем домой, чтобы нам выслали паспорта, и свалим отсюда, а?

Выясняется, что у Тренчика нет паспорта — он сдал его в воен комате. Да и у Осипова

тоже.

— Все равно денег на всех не хватит, — говорит Тренчик. — И потом, чего сейчас–то бежать, все равно ж разведки нету. Когда вернутся, тогда и побежим.

— Хоть бы их там поубивало всех, — говорит Андрюха.

— Нет, не всех, — возражаю я. — Виталика можно было бы оставить.

— Виталика — да. А остальных пускай всех убьет к чертям собачьим!

— А что нужно сделать, чтобы попасть в госпиталь? — снова заводит свою шарманку Зюзик.

Он никак не может расстаться с мыслью свалить из полка. Казалось бы, чего проще: полк не охраняется — вышел из казармы и иди куда хочешь. Вся беда в том, что идти–то как раз и некуда. Бежать домой? Там нас ждет тюрьма, ведь мы будем считаться дезертирами; к тому же до дома нужно еще добраться: нередки случаи, когда солдат убивают по дороге или похищают, уводят в рабство прямо на вокзале. Да и патрули кругом. Так что в полку безопаснее всего.

— Можно опустить почки, — говорит Андрюха. — Насыпаешь полстакана соли, разводишь водой, выпиваешь и прыгаешь с подоконника. Верный дембель… А еще можно дышать битым стеклом. Кровохарканье обеспечено — верных полгода в госпитале. А то и комиссуют, если повезет.

— Еще можно вены резать, — говорю я. — У нас в учебке один резал. Оттягиваешь кожу на руке и несколько раз взрезаешь ее лезвием. Очень эффектно, море крови, и главное — абсолютно безопасно.

— Попроси лучше Тимоху, он тебе челюсть сломает, и никаких проблем, — произносит Тренчик. — А можешь не просить, он все равно сломает когда–нибудь.

— Да, челюсть — это неплохо, — гнет свое Зюзик. — Верных два месяца на больничной койке. А еще лучше челюсть выбить. Парни рассказывают, что если ее постоянно выбивать, то она начнет сама вываливаться из пазов, стоит только рот открыть пошире. А это уже дембель. Нужно только найти такого человека, который сумел бы выбить челюсть, не сломав ее при этом. В госпиталях уж наверняка есть такие. Эх, если бы попасть в госпиталь!

— Если бы у бабушки кое–что было, она была бы дедушкой, — отвечает на это Тренчик.

— Вот послушай, — продолжает разговор Осипов, — вот ты из Москвы, все знаешь. Скажи, кто начал эту войну?

Почему–то он считает, что москвичам известно все на свете.

— Понятия не имею. Спроси чего полегче.

— Нет, ну все–таки, как ты думаешь? — не унимается он.

— Ну, президент, наверное.

— Что — сам, лично?

— Нет, со мной посоветовался.

Мне не хочется разговаривать. Брюхо набито, обед лениво ворочается в желудке, и хочется спать. Мы валяемся в теньке, нас не бьют, табачный дым греет легкие. Чего еще надо?

— А вот интересно, может министр обороны сам начать войну, не докладывая президенту?

— Не может, — отвечает Витька. — Президент у нас — верховный главнокомандующий. Все войны начинает только он.

— А из–за чего началась эта война? — продолжает допытываться Осипов. — Из–за чего войны вообще начинаются?

А и правда, из–за чего?

— Из–за власти, — говорит Витька. Он порой проявляет редкую сообразительность. — Все войны всегда начинаются только из–за власти.

— А что это за штука такая — власть? Неужели ради нее можно столько человек убить? Чего Ельцину еще надо было, ведь он уже президент, куда больше власти–то? Или Дудаев его свергнуть хотел?

— Хрен их знает, кто там кого свергнуть хотел. Не поделили чего–то. Тебе теперь какая разница?

— Да нет, мне просто интересно. Вот ты лежишь тут, под дубом, всю ночь тебя хрена- чили и будут хреначить еще. И если за день ты не получишь по башке десять раз, то день, считай, прошел впустую. А потом тебя посадят на бэтээр и увезут в Чечню, если, конечно, до этого не сломают челюсть. Вы не думали о том, что кого–нибудь из нас наверняка убьют на этой вой не? — спрашивает Осипов, приподнявшись на локте. — Скольких уже положили пацанов и скольких еще положат. Я не хочу умирать, мне до дембеля всего четыре месяца осталось. Кто–то должен ответить за все, что здесь происходит. Как ты думаешь, президент знает?