Страница 11 из 156
Констанции пришлось присоединиться к сестре на верхней ступеньке, тогда Софья опустилась на нижнюю. Свежие мидии и креветки, совсем живые! — завопил торговец, стоя на апрельском ветру и глядя через дорогу. Это был знаменитый Холлинз, ирландец, горький пьяница, проживший неправедную жизнь; он бойко здоровался на улице с членами магистрата и называл работный дом, который иногда посещал, Бастилией.
Софья вся тряслась от смеха.
— Над чем ты смеешься, глупышка? — спросила Констанция.
Софья исподтишка показала щипцы, торчавшие у нее из кармана. Из их кончиков высовывалась ясно различимая и даже легко узнаваемая собственность мистера Пови. Действия Софьи, этой нарушительницы заведенного порядка, достигли своего апогея.
— Что это? — лицо Констанции исказилось ужасом от невероятности того, что она увидела.
Софья изо всех сил толкнула ее локтем, чтобы напомнить ей, что они на улице, да к тому еще поблизости от мистера Пови.
— Ну-с, барышни, — промолвил гадкий Холлинз, — три пенса за пинту, и как себя чувствует сегодня ваша почтенная матушка? Да, да, свежие, ей-богу!
Глава II. Зуб
I
Обе девушки поднялись по неосвещенной каменной лестнице, которая вела из пещеры Мэгги к двери нижней гостиной. Софья шла впереди с большим подносом, а Констанция позади с маленьким. Констанция, у которой на подносе были только чайник, миска с дымящимися и благоухающими мидиями и креветками и тарелка с горячими, намазанными маслом гренками, повернула налево — в нижнюю гостиную, Софья же несла на подносе все необходимое для плотного ужина с чаем на двоих, кроме мидий и креветок: яйца, мармелад, гренки, накрытые перевернутой полоскательницей. Она повернула направо, прошла по коридору мимо комнаты закройщика, поднялась по двум ступенькам в объятую мраком лавку с закрытыми ставнями, запертыми дверьми и зачехленной мебелью, далее — по лестнице, ведущей в мастерскую, и через нее в коридор, ведущий в спальные. Опыт показал, что с большим нагруженным подносом легче проделать этот длинный обходной путь, чем огибать неудобный угол лестницы у нижней гостиной. Краем подноса Софья постучала в спальную родителей. Приглушенные голоса, доносившиеся из спальной, сразу утихли, и очень высокий, очень худой чернобородый человек открыл дверь; он посмотрел на Софью сверху вниз с таким видом, словно спрашивал, с какой стати она им помешала.
— Я принесла чай, мистер Кричлоу, — сказала Софья.
Мистер Кричлоу осторожно принял поднос.
— Кто это? Моя малышка Софья? — раздался слабый голос из глубины спальной.
— Да, папа, — ответила Софья, но попытки войти в спальную не сделала. Мистер Кричлоу поставил поднос на покрытый белой салфеткой комод около двери, а потом без лишних церемоний закрыл дверь. Мистер Кричлоу был ближайшим и старейшим другом мистера Бейнса, хотя по годам и много моложе торговца мануфактурой. Он часто «забегал», чтобы переброситься словом с больным, а уж вторую половину четверга он непременно дежурил у больного. Точно с двух часов и ровно до восьми он опекал Джона Бейнса и самодержавно правил спальной. Все знали, что он не терпит никакого вторжения, ни даже визитов вежливости. Нет и нет! Он жертвует своим еженедельным отдыхом во имя дружеского долга, и никто не смеет мешать ему выполнять свой долг по собственному разумению. Сама миссис Бейнс воздерживалась от вмешательства в подвиг мистера Кричлоу. Она только радовалась, потому что мистера Бейнса ни при каких обстоятельствах нельзя было оставлять без присмотра, а шестичасовое присутствие надежного члена Фармацевтического общества по четвергам куда важнее, чем некоторое ущемление прерогатив жены и хозяйки дома. Мистер Кричлоу был человеком весьма своеобразным, но, когда он находился в спальной, миссис Бейнс могла покидать дом с легким сердцем. Кроме того, мистер Бейнс обожал эти четверги. Для него не было «никого лучше Чарлза». Оба старых друга испытывали некое суровое и затаенное счастье, сидя взаперти в спальной, защищенные от присутствия женщин и прочих глупцов. Как они проводили время, никто, по-видимому, точно не знал, но существовало мнение, что их занимает политика. Мистер Кричлоу, без сомнения, был личностью весьма необычной. Он был человеком привычки. К чаю ему следовало подавать всегда одно и то же. Например, мармелад из черной смородины (он называл его «консервы»). В доме Бейнсов и помыслить не могли, что мистер Кричлоу не получит этого мармелада к чаю. В течение многих лет, когда в доме варили варенье и все благоухало ароматом кипящих в сахаре фруктов, миссис Бейнс заполняла побольше банок мармеладом из черной смородины, «потому что к другому мистер Кричлоу даже не притронется».
Итак, Софья, оставшись перед закрытой дверью спальной, спустилась в нижнюю гостиную более коротким путем. Она знала, что когда поднимется сюда после чая, то обнаружит на циновке у двери пустой поднос.
Констанция потчевала мистера Пови мидиями и креветками. У мистера Пови на спине все еще висела одна из салфеток. Она, по-видимому, пристала к его плечам, когда он спрыгнул с кушетки — вязаные салфетки печально известны своей прилипчивостью. Софья несколько смущенно присела к столу. Констанция тоже была чем-то обеспокоена. Как правило, мистер Пови по четвергам дома не ужинал, он имел обыкновение в это время удаляться в большой, таинственный мир. Никогда еще он не садился за трапезу наедине с девушками. Создалось явно неожиданное, непредвиденное положение, вдобавок оно было еще и пикантным потому, что Констанция и Софья некоторым образом несли ответственность за мистера Пови. Они сознавали, что отвечают за него. Они — разумные и хорошо вышколенные девушки, самим полом своим определенные быть сиделками, проявили полное сочувствие, а мистер Пови его принял — теперь он был от них зависим. Чудовищная и ловкая операция, которую Софья проделала над мистером Пови, ни одну из сестер уже не тревожила, поскольку Констанция, очевидно, успела оправиться от первого потрясения. Они обсудили это событие, еще когда готовились к ужину, причем чрезвычайно суровый и властный тон, каким Констанция осудила поступок Софьи, вызвал размолвку. Однако какие бы неопровержимые доводы ни приводились, оправданием дерзкой операции был ее благополучный исход. Мистеру Пови стало лучше, и он, очевидно, не ведал о своей утрате.
— Хочешь? — спросила у Софьи Констанция, собираясь зачерпнуть большой ложкой раковины из миски.
— Да уж, пожалуйста, — решительно ответила Софья.
Констанция заранее знала, что Софья не откажется, и задала этот вопрос из робости.
— Тогда дай тарелку.
Теперь, когда все получили мидии, креветки, чай и гренки, и мистеру Пови было велено счистить с гренка поджаристую корочку, а Констанция, без всякой надобности, предупредила Софью о смертоносном зеленом веществе в мидиях и затем отметила, что вечера становятся все длиннее, а мистер Пови с этим согласился, темы для разговора оказались исчерпанными. Собеседников сковало томительное безмолвие, и никто не мог нарушить его. Слабое постукивание раковин о тарелки звучало с ужасающей отчетливостью — как грохот. Все избегали смотреть друг на друга. Констанция и Софья время от времени выпрямляли спину, но затем снова склонялись над тарелкой; иногда раздавалось тихое покашливание. Вот как отличаются мечты юных девиц об успехе в обществе от реальной жизни. За чайным столом эти девушки вновь становились детьми: из женщин, поивших больного опием, они превращались в восьмилетних девочек.
Но мистер Пови внезапно нарушил общее молчание.
— Черт возьми! — пробормотал он. Столь неприличное выражение, произнесенное истинным джентльменом, да еще в присутствии юных девиц, было вызвано потрясающим открытием: — Я его проглотил!
— Что проглотили, мистер Пови? — спросила Констанция.
Мистер Пови тщательно обследовал десну кончиком языка.
— Да, — произнес он, как бы торжественно приемля неизбежное. — Я его проглотил.