Удар отложенной смерти

– Куда шёл состав? – Петренко кусал тонкую нижнюю губу. – К нам или от нас?

– К нам, в Ленинград, из Выборга.

– Это всё, конечно, прискорбно. Но причём здесь мы?

– С подобными вопросами обращайся к генералу. Мне примерно на такой же он ответил, что мы просто обязаны помочь товарищам из Комитета. У нас агентура…

– А у них нет? – усмехнулся Петренко, блеснув очками. – Контрабанда – не наша забота… Или начальство считает, что мы тут целыми днями дурью маемся?

– Ты на сто процентов прав. Но деятельность организованных преступных группировок налицо, а это уже наша компетенция. Граница границей – это действительно не относится к нашему Министерству. Но ценности вывозят из Ленинграда и области. Оружие, приобретённое взамен, может заговорить здесь же. А это, я с генералом согласен, наша забота. Хоть меня, хоть тебя, хоть кого-то из наших хлопцев могут «снять» из этих стволов. Если мы сейчас же не разберёмся конкретно с этой шарагой, не пресечём каналы хищения, число таких «обменных контор» будет множиться в геометрической прогрессии. В первую очередь нужно разобраться, нет ли среди наших знакомцев кандидатов на такой бизнес. И вообще – откуда они берут в таком количестве слитки золота, другие вещи. А, самое главное, каким образом проводят всё это через таможню… Ты со мной согласен, Геннадий?

– Трудно не согласиться.

Петренко отвечал шефу машинально, всё ещё продолжая мысленно сопротивляться начальственному произволу. Тридцать три человека, загруженные под завязку. Ни транспорта, ни спецредств – только табельное оружие. Да и то неизвестно, когда можно применять; если сподобишься выстрелить, затаскают по инстанциям. Говорить всё это Горбовскому смысла не было – он знал о трудностях отдела не хуже заместителя. Вероятно, ссылался на них и в присутствии генерала, но тот рассудил иначе. Что ж, плевать против ветра бессмысленно – нужно что-то решать.

– А кому дело поручим? У меня все заняты.

– А нужно в первую очередь, Гена. Кто и чем у тебя занят?

– Подготовить справку?

– Да нет, устно.

– Ты же не хуже меня знаешь. Здесь работы – непочатый край. Придётся ребят освобождать от всего остального. Генерал говорил об агентурной сети?

– Упомянул несколько раз. Создали её себе на голову! Теперь каждый думает, что мы во все банды вхожи. Вообще-то, Геннадий, ты верно говоришь – давай полные сведения по загрузке личного состава. Поимённо! А потом решим, кого выделить на контрабанду…

– Само собой, Андрея Озирского. Во-первых, всё равно придётся обращаться к нему из-за агентуры. Во-вторых, он только что в «Пулково-2» вместе с бывшими коллегами тряхнул стариной. Несколько похищенных из Третьяковки полотен вывозили за кордон через Ленинград, а не через Москву. Понятно – след пытались запутать…

– За эти полотна уже из столицы благодарность пришла. – Захар подал Геннадию телетайпограмму. – А они сами тоже хороши – столько произведений искусства годами держат в запасниках! Поневоле кто-нибудь решит, что им не нужно… Ну, Андрей, таможня наша – номер первый. Кто ещё?

– Вот вместе и решим. – Петренко обошёл стол и взял телефонную трубку. – Я Озирского вызываю.

– Валяй. – Захар снова закурил, помахав в воздухе спичкой.

– Жаль, Михаила Ружецкого никак в помощь Андрею не выделить! Начни они вместе работать по контрабанде, я бы спокойно спал ночью…

Геннадий настороженно смотрел на Захара. Последний давно уже испытывал откровенную неприязнь к капитану Ружецкому – рисковому и тяжёлому на руку мужику. Ружецкий, кроме всего прочего, был известен как внебрачный сын Михаила Ивановича Грачёва и давний друг Андрея Озирского. Они, погодки-супермены, восемь лет назад завершили каскадёрскую карьеру.

– Нет уж, пусть Ружецкий курирует Некрасовский, то бишь Мальцевский рынок. Там после рейда работы полно. Другие кандидатуры есть?

Петренко пристально взглянул на шефа, и щека его непроизвольно дёрнулась. Начальник отдела хотел предложить от себя Александра Минца, бывшего сотрудника Василеостровской прокуратуры. Несмотря на молодость, Саша уже успел выступить в качестве обвинителя на нескольких судебных процессах.

Сейчас Минц тоже работал у них. Горбовский, поначалу настороженно относившийся к музыкальному и напичканному иностранными языками мальчику, привык к нему. А после, посмотрев Сашу в деле и на досуге, полюбил, будто третьего сына. Петренко же считал Минца случайным человеком в органах, выпендрёжным баловнем судьбы, самолюбивым и инфантильным. Кроме того, Александр не отказывал себе в удовольствии поволочиться за дамами – даже с ущербом для дела.

Ружецкий и Минц, являясь любимчиками главных фигур в отделе, всегда служили поводом для ослабляющих Петренко и Горбовского перебранок. Нынешний случай был из ряда тех, что подливали в тлеющий костёр щедрую порцию бензина. Работа с УКГБ по контрабанде, находящаяся под личным контролем начальника ГУВД, была хоть и опасной, но престижной и нужной для построения карьеры. Поэтому выбор главных участников операции, у которой ещё не было названия, воспринимался руководством отдела так болезненно.

Горбовский понял, что сейчас лучше не обострять отношения, и круто свернул разговор на другие рельсы.

– Ген, ты дочерей на каникулы в Ялту отправляешь?

– Разумеется. Вместе с Гертрудой вылетают тридцатого числа.

– А я Сысойку с Ликой в Скадовск выставляю. Леонид в этом году не едет – ему нужно комиссию проходить перед армией. Останемся мы с тобой без жён, без детей – только работать. – Горбовский яростно потёр ладонями начинающие зарастать щёки. – Звони, сейчас с Андреем посоветуемся. Скажи, чтобы вспомнил, слыхал ли что-нибудь о бартере «рыжьё* – стволы». Может быть, в таможне до чего-нибудь дознались.

– Одну минуту. – Петренко, поглядывая на часы, набрал номер.

Через пятнадцать минут они сидели за столом уже втроём. По звонку Геннадия Ивановича явился бывший таможенник из аэропорта «Пулково», ныне сотрудник отдела, создатель и руководитель обширной агентурной сети – капитан Андрей Озирский. За смелость, злость, веселье и авантюризм его прозвали Бладом – и враги, и друзья. Было ему свойственно и непривычное, какое-то старомодное благородство; а также щепетильное, трепетное отношение к собственному честному слову.

Перед каждым из них стоял стакан крепкого чая. Свет ламп отражался от начищенных мельхиоровых подстаканников. Длинная стрелка стенных часов, прыгнув к двенадцати, образовала вместе с короткой прямую линию. За стеной просигналило радио – шесть. Когда Захар вернулся от генерала, было пять, и целый час будто бы провалился в иное измерение.

Захар и Андрей курили. Последний не признавал отечественных и болгарских сигарет, и потому сейчас достал из кармана пачку «Джимми», хотя, как правило, предпочитал «Мальборо». Не страдающий вредной привычкой Петренко пил уже третий стакан чая, рассматривал таблицы с перечислением похищенного из разных мест. Он пытался сообразить, что из всего этого добра могло пойти в уплату за оружие.

Андрею Озирскому летом исполнилось тридцать два года, но выглядел он гораздо моложе. Всегда стремительный, похожий на сжатую до предела пружину, взрывающийся то хохотом, то ругательствами, сокрушительно сильный физически, сегодня он был особенно красив. Всегдашняя кожаная куртка, чёрный джемпер, под ним рубашка того же цвета, потёртые джинсы «Ливайс» только подчёркивали совершенство его лица и фигуры. Озирский мог ввалиться в кабинет грязным и усталым, вонять табаком и потом, материться и хамить начальству – ему всё прощалось.

Трудно было не восхищаться его тонким, матово-бледным лицом и огромными, цвета морской волны, глазами. Тёмно-каштановые волосы, породистые брови с изломом, длинные загнутые ресницы – всё это казалось неестественным, сказочным даже далёким от сентиментальности операм. Черты Андрея словно изваял гениальный скульптор. Он был само Совершенство. И не нашлось ещё человека, который посмел бы с этим спорить.