Страница 39 из 67
- Валентин Янович, я думаю о стиле, - сказал Андрей.
Это тоже было правдой. Андрей так сказал, чтобы разговаривать только о скрипке, он боялся, что профессор почувствует в нем еще что-то другое, новое, чем Андрей переполнен до отказа. Хотя именно об этом профессор, кажется, и догадался. Андрей сам понимает, что произведения, которые он исполняет, получают теперь новую окраску. Он играет новым звуком. Он играет так, как никогда не играл. До боли в пальцах, до счастья, от которого хмелеет голова, до крика и шепота, до тишины и вселенского грохота! Когда все рушится и рождается заново! С каждым движением смычка, с каждым прикосновением пальца к струне. Это делаешь ты. Тебе одному подвластно.
Валентин Янович прислонился к роялю и смотрел на своего ученика.
- Стиль, - сказал он, - это сам человек. Это слова Бюффона, и я с ними согласен. В общем-то буквально - заостренная деревянная палочка, которой писали римляне. Stilus. На вощеных дощечках. Перевернуть stilus означало у римлян стереть написанное обратным, тупым концом палочки. Поэтому Ауэр и говорит, что скрипач переворачивает stilus, когда вносит исправления в свою игру... Генрих Эрнст техникой ослеплял публику, о нем Берлиоз сказал, что он играет в кости алмазами... - Валентин Янович помолчал, как бы выбирая, кого бы еще назвать. - Пуньяни, Иоахим, чешский Паганини - Кубелик, Сарасате. Каждый из них эпоха, стиль. О Виотти говорили, что он водил по струнам смычком из пуха, но управляла смычком рука Геркулеса. Тоже совершенно индивидуальный стиль. Разговор этот достаточно серьезен. Мы еще будем к нему возвращаться, и не раз. Вы меня понимаете?
- Да, - кивнул Андрей.
- Что вы мне еще покажете сегодня?
- Два этюда.
- Пожалуйста.
Андрей коснулся смычком струн и тут же сам почувствовал полноту и силу звука. Идет, идет звук! Какое счастье. И пальцы. Даже третий, за который он боялся последнее время. Легко и четко, как молоточек, бьет по струне. Летят ударные, отскакивающие ноты. Те самые, о которых он мечтал всегда. Те самые. И все открыто, динамично. Он сам это чувствует. Он сам! Потому что все это проходит через него и рождается им. Каждый оттенок в обтяжку. Звучащая атака! Только бы это не ушло! Не упустить бы! Не потерять. Он победит. Сейчас. Вот, вот... Прослушивание в консерватории. На Союз. Он переворачивает stilus, он стирает все, до сих пор им написанное!..
На струнах - рука профессора. Андрей опускает смычок.
- Несколько дней попрошу вас не играть.
Андрей смотрит на профессора.
- Вы слишком сейчас счастливы, даже для скрипки.
- Валентин Янович, я, как никогда... Я...
- До конкурса два серьезных прослушивания. Марафон. Вы понимаете?
- Понимаю.
- Остановись, мгновенье... На это я бы не хотел рассчитывать. - Потом Валентин Янович сказал: - Только на это. Почитайте хорошие книги. В эти дни без скрипки. Кого вы любите из поэтов?
- Блока.
- Кстати, Блок утверждал, что у поэта нет карьеры, а есть судьба. В полной мере относится и к музыкантам.
Сегодня у Андрея по расписанию еще были лекции - инструментоведение и история первой русской революции 1905 года. Зачеты он сдал. Два дифференцированных с отметкой и три простых.
В консерватории во время сессии шумно, как в школе. В библиотеке народ, у врача-фониатора, на кафедрах, в учебной части, у кабинетов деканов.
Появились в газете призывы: "Звучи вокально!", "Играй с листа, а прима виста (с первого взгляда)". "Отлично и хорошо - это знак качества. Удовлетворительно - взятие на поруки. Неудовлетворительно - повторный вызов с подпиской о невыезде". Хотя газета и называлась вполне серьезно "Советский музыкант" и была печатным органом консерватории. Многотиражка. Ее вывешивали по четвергам, когда она выходила из печати. И возле нее тоже собирались толпы, совсем как около "Мажоринок".
В коридорах и на лестничных площадках было запрещено играть на инструментах, но ребята потихоньку играли. В особенности на лестничных площадках перед лифтом и сбоку от раздевалки. Спорили здесь и курили. Перед экзаменами и зачетами споры были со всевозможными цитатами и ссылками на знаменитых авторов и музыкантов. Горели все лампы над всеми расписаниями.
- Нельзя быть сытой мышью в искусстве! - кричал студент в кедах и с брелоком, который у него висел спереди на брюках, зацепленный за петельку для пояса. Брелок был похож на маленькую гирьку.
- Во всем должен быть инстинкт, - сказал кто-то.
Прежде Андрей обязательно ввязался бы в разговор, но сейчас ему было не до того. Сколько это, настоящий марафон, 42 километра? И еще 200 метров, кажется. Нет, там какое-то неровное число. Андрей выйдет таким, каким требуется для марафона. Стихи он сейчас с удовольствием почитает, и на лекциях посидит тоже с удовольствием. И успокоится.
В коридоре на Андрея чуть не налетела девушка с фортепьянного факультета.
- Тебя на конкурс? Поздравляю.
- Я не выиграл еще и первого тура.
- Выиграешь. У тебя запас прочности.
- Перестань.
- Ладно, суеверный! - Она заспешила дальше по коридору.
Андрей посмотрел ей вслед с ненавистью.
Подошел к Андрею Родион Шагалиев, тоже скрипач с первого курса. Занимается у профессора Быстровой. В синем "клубном" пиджаке-блейзере с рельефными, как монеты, пуговицами. Родион Шагалиев чем-то отдаленно напоминал Ладьку.
- Дубровник - это красота. Читал? Город-музей.
- Не читал. Слышал, - ответил Андрей. - Ты не помнишь дистанцию марафона - сорок два километра, а сколько метров еще?
- Не помню. Бикилу помню. Он теперь парализован. Вот бегал! А зачем тебе?
- Буду бежать, - сказал Андрей. - С тобой вместе.
- А-а, понимаю. Побежим.
Андрей совсем недавно видел Киру Викторовну на концерте американского скрипача Деррика Смайта. С ней были Маша Воложинская, Франсуаза и Дед. Маша, очевидно, сменила в очках стекла на более сильные, потому что глаза ее как-то приблизились к стеклам. Дед был весьма импозантным, по-прежнему с животиком. А Франсуаза просто русская девочка: под браслет были вдеты две ромашки.
Андрею было приятно, когда его окружили и Маша, и Франсуаза, и Дед. Спрашивали, смеялись. Все понимают. Ну, Павлик, тот всегда на высоте. Сыплет французскими словечками. Кира Викторовна тогда сказала Андрею, что Ладя живет в Бобринцах. Скоро вернется в Москву. И Андрей подумал, что они обязательно встретятся в консерватории. Ладька будет в консерватории. Андрей никогда в этом не сомневался. В Андрея вошло беспокойство, так хорошо ему знакомое и так, может быть, ему необходимое. О конкурсе он старался не думать, потому что понимал, как это серьезно и ответственно. Сколько надо всего преодолеть. Сколько километров! Андрей не хотел об этом ни с кем говорить, в особенности в консерватории. Да и не только в консерватории. Но Рите он скажет. Обязательно. Он не сможет ей не сказать. Рита для него самый близкий человек. Казалось бы, такие простые слова будем готовить вас на международный конкурс, а в этих словах годы и годы работы, все, что ему удалось сделать для себя и что удалось другим сделать для него. Кире Викторовне, Валентину Яновичу, даже Ладьке, который всегда доводил в Андрее все до определьной остроты и скорости. Когда Андрей оценивал заново себя, сомневался в себе и потом непременно побеждал себя. Когда человек слишком счастлив, он может чего-то не заметить, проглядеть. Доверяет себе и окружающим. Он размагничен. Он не боец. Он уже победитель - в собственных глазах, да, это совершенно точно! И тогда его могут победить вовсе не победители.
Вот что имел в виду Валентин Янович. Наверняка. Взволнованность - это хорошо, но взволнованность должна быть обеспокоенной. Ладька... Он ему необходим. Кавалер филармонии и его шпага.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Каждый студент консерватории знает, где Госколлекция инструментов Страдивари, Гварнери, Амати, Гальяно, Бергонци. В исключительных случаях, когда кто-нибудь из музыкантов выезжал на концерты за пределы Родины или на международные конкурсы, по просьбе ректора консерватории или профессора - руководителя по специальности - заведующий Госколлекцией выдавал скрипку или виолончель. И концертант или конкурсант получал уникальный инструмент.