Страница 37 из 41
Революционный процесс в общем не отменяет принципиальные идеологические характеристики и тенденции экономической политики, проявившие себя в предшествующее десятилетие. Но он делает дискуссии более выпуклыми, а решения более четкими, более жесткими и последовательными. Социально-экономическая и политическая жизнь заметно ускоряется и постепенно радикализируется. Падение старого режима создает условия, благоприятные для глубоких преобразований. А обостряющаяся социально-политическая борьба настойчиво требует практического осуществления этих преобразований.
Февральская революция, отметая политические формы Российской империи, ставила перед собой задачу ускорения развития экономических тенденций, прогрессивный характер которых не вызывал тогда сомнения у значительной части политической и интеллектуальной элиты страны. В основе экономической программы революции лежал, безусловно, этатизм. Вопрос стоял лишь о формах и границах его практической реализации.
Повышение эффективности государственного вмешательства в экономическую жизнь – таков был один из наиболее злободневных вопросов, поставленных перед Временным правительством самим ходом развития вещей. По остроте своей этот вопрос находился тогда в одном ряду с проблемами войны и аграрной реформы, что в полной мере нашло подтверждение в практике социально-политической борьбы в России.
В экономической жизни на первое место выдвигается государство, способное теми или иными (административными или экономическими) методами разрешать сложности и противоречия хозяйственных процессов, вызванные как самой мировой войной, так и участившимися сбоями в функционировании капиталистического хозяйственного механизма, опирающегося на индивидуальные интересы (стимулы) и конкуренцию. Не столько исправлять капитализм, сколько достраивать его систему, дополнять его новыми «блоками» и «приспособлениями», заменяя отдельные (пусть даже и очень существенные) элементы старого хозяйственного строя – так понималась основная задача экономической политики многим руководящим деятелям пришедшей к власти администрации. Именно государственная власть в лице своих хозяйственно-регулирующих органов должна была заполнить основные «пустоты», проявившиеся в процессе функционирования монополистического капитализма начала XX в. «Вся задача целиком, очевидно, далеко выходит за пределы того, что может дать частный почин, интересы которого очень часто не сходятся с интересами целого. Только государство, и притом государство, обслуживающее не интересы кучки привилегированных, а действующее в интересах всего народа, может вывести страну из хаоса и развала», – писал тогда Н.М. Ясный[184].
Для осуществления этих функций политики, экономисты и предприниматели сходились в признании необходимости придания новому правительству широких полномочий в экономической сфере. Практически все – как говорится, «от социалистов до монархистов» – выступали за централизацию значительной части прибыли (это предлагал, например, известный предприниматель С.И. Третьяков), за разработку целостного государственного плана, который смог бы переломить начинающийся распад национального хозяйства и показать достаточно четкую перспективу дальнейшего роста.
Плана требовали марксисты, поскольку это соответствовало их доктринальным установкам о характере развития производительных сил и позволило бы, как представлялось, выдвинуть в качестве основного мотива развития производства удовлетворение народных потребностей вместо погони за прибылью. За план выступали и предприниматели, надеясь стабилизировать общую хозяйственную обстановку. «Старая власть жила изо дня в день, не думая о будущем. Сама идея экономического плана была для нее жупелом», – писал сразу же после падения монархии журнал «Промышленность и торговля»[185].
Увлеченность идеей планирования была распространена очень широко, причем принимала подчас самые неожиданные формы проявления. Приход к власти «верных слуг народа» в лице Временного правительства (которое, действительно, включало в себя выдающихся представителей имущих классов и интеллигенции России), всеобщий подъем и единство самых разнородных общественных сил, обеспечившее быстрое падение самодержавия, – все это создавало иллюзии возможности быстрого урегулирования хозяйственной жизни, легкого восхождения на экономические вершины, недоступные прежнему режиму.
Не будет преувеличением сказать, что вера во всесилие нового, демократического государства стала одним из факторов, или, точнее, аргументов, в пользу усиления и активизации государственного вмешательства в хозяйственную жизнь страны (наряду с потребностями военного времени и общими тенденциями развития производительных сил в направлении централизации). «Теперь нарождалось новое демократическое государство, теперь на историческую сцену выступали массы, теперь государство, опирающееся на доверие самых широких кругов народа, представлялось морально всесильным или по крайней мере чрезвычайно могущественным», – так несколько позднее характеризовал настроения, господствовавшие весной 1917 г., Н.Д. Кондратьев[186].
Подобные иллюзии – одна из наиболее характерных черт экономической политики начальной фазы революционного процесса. В данном случае следует обратить внимание на некоторые важные последствия, к которым всегда приводит почти неизбежная приверженность этим иллюзиям правящих кругов и связанных с ними общественных сил.
Во-первых, происходит явная переоценка возможностей новой власти и, главное, ее социальной базы. Подчас кажется, что, приведенная к власти объединенными силами народа, она может совершить любые сдвиги, добиться коренного перелома ситуации как бы благодаря самому факту своего революционного (и отчасти демократического) происхождения. Между тем первое революционное правительство идеологически и политически тесно связано со свергнутым режимом. И его новации не могут идти дальше реформистских идей, легально высказывавшихся при прежнем режиме, – идей пусть даже и самых решительных, казавшихся тогда неприемлемыми по политическим мотивам, но в общем остававшихся в рамках логики прошлого. Вскоре же обнаруживается, что революционному времени нужны новые идеи и подходы.
Во-вторых, и это тесно связано с первым, существует известная недооценка политического фактора для осуществления реформ. Иллюзия всесилия революционного правительства ослабляет внимание к его изначальной слабости, связанности его рук аморфностью социальной базы, отсутствием четкой идеологической и политической программы. Неизбежные провалы практически всех хозяйственных начинаний новой власти довольно быстро ставят вопрос о ее социально-политической состоятельности, в результате чего происходит взрыв ситуации изнутри. Становится ясно, что надо сперва построить (или воссоздать) властный механизм, определиться с тем, какие инструменты власти революционное правительство имеет в своем распоряжении, а уж потом осуществлять собственно экономические программы.
В-третьих, неизбежно более или менее скорое расставание с иллюзиями «всеобщего единства», что вызывало обычно весьма болезненные явления в общественной жизни, включая применение насильственных методов в довольно широком масштабе. Однако это преодоление иллюзий становится одним из рубежей на пути к формированию дееспособной и сильной власти.
Основные концептуальные идеи деятельности государства в хозяйственной сфере достаточно четко определились в марте-мае 1917 г. Причем общий экономический курс, его идеология формировались двумя направлениями в политике, которые по мере попыток их практической реализации все более и более сближались.
С одной стороны, российская буржуазия, следуя зарубежным образцам, вполне определенно поддерживала (особенно в первые месяцы существования Временного правительства) идеи расширения хозяйственно-организаторской роли государства, более активного и непосредственного включения его в осуществление конкретных экономических процессов, прежде всего в сфере обращения. С другой стороны, социалистические партии (социал-демократы, социалисты-революционеры), так или иначе связанные с правительством, а с мая прямо входившие в него, стремились к практической реализации своих доктринальных установок, в которых огосударствление хозяйственной жизни ради преодоления частного капитализма и конкуренции играло существенную роль.
184
Ясный Н.М. Продовольственный кризис и хлебная монополия. Пг., 1917. С. 12–13.
185
Экономическое наследие старого режима // Промышленность и торговля. 1917. № 8–9. С. 190.
186
Кондратьев Н.Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991. С. 207.