Страница 59 из 81
Каурый скакун удальца птицей прошумел мимо стогов сена, за которыми укрылись отец и оба его сына, Панкрат снова воздел ладонь вверх, призывая терцов приготовиться. Теперь он не здорово прятался, потому что был уверен в том, что кроме обидчика разбойники больше не видят перед собой ничего и никого. И как только середина банды поравнялась с местом их засады, он опустил руку, одновременно нащупывая под прикладом винтовки спусковой крючок. Первый залп заставил поредеть ряды абреков едва не на половину, оставшиеся в живых поздно сообразили, что попали в знаменитый казачий вентирь. С яростными воплями они завернули лошадиные морды в обратную сторону в надежде укрыться под сенью чинаровой рощи. Со стороны станицы прилетел дружный ружейный залп, это откликнулись стоявшие на окраинном посту русские солдаты. Гром подстегнул абреков, он заставил их лошадей взвиться на дыбы и помчаться к спасительному лесу. Но и здесь их ждала смерть ввиде выскочивших из засады на дорогу двух казаков, перед боем ускакавших к началу рощи. Пустив коней устойчивой рысью, они пригнулись к холкам и выстрелили из винтовок почти в упор. Кавказцы падали с седел переспелыми плодами, так и не осознав, что произошло, оставшиеся в живых несколько человек догадались свернуть с дороги в луг и пошли мерять расстояние огромными прыжками своих скакунов. Но теперь бандиты были как на ладони, терцы лупили по ним из ружей, как по поднявшимся на крыло куропаткам. То один, то другой чеченец взмахивал руками и падал в высокую траву.
Скоро от банды остался лишь один абрек. С самого начала боя залегший на холку своему коню, он так и пролежал на ней, не в силах оторвать перекошенного страхом лица от жестких волос на спутанной гриве. Из всех разбойников он был самым хитрым, самым трусливым, изворотливым и беспощадным, и когда почувствовал, что ранен, он моментально оценил обстановку, упал на спину лошади и притворился мертвым. Пуля пробила ему грудь и вылетела со спины, но он знал наверняка, что с таким ранением останется в живых. Требовалось лишь убежать с проклятого луга, чтобы не попасть в руки казаков, потому что тогда его песенка была бы спета.
Этим абреком был чеченец Муса Дарганов, кровник всех Даргановых из станицы Стодеревской.
За столом, уставленном вареньями с соленьями, сотовым медом, каймаком, фруктами, жареной и вяленой рыбой, разместилась вся большая семья станичного атамана. Во главе восседал Дарган, седоусый глава рода, по правую руку от него расположились старший сын Панкрат и младший Петр. Средний сын Захар прислал письмо, в котором было сказано, что они со своей невестой сначала посетят родовой замок ее родителей на острове Святого Духа под Стокгольмом, а потом приедут в станицу. Левую сторону стола занимала женская половина, возглавляемая Софьюшкой, супругой атамана Стодеревского юрта. Рядом с матерью наворачивали наваристый суп две дочери — Аннушка и Марьюшка, успевшие войти в ту пору, когда от парней не было отбоя. В казачьих семьях, как и в кавказских с азиатскими, женщины не имели права сидеть за одним столом с мужчинами, но установленный почти тридцать лет назад женой полковника порядок с тех самых пор не нарушался никогда, несмотря на косые взгляды остальных станичников, нередко забегавших в гости в этот гостеприимный дом. И было похоже, что он находил отклик в детях супругов — к Панкрату плечом прижималась его жена Аленушка, ладонями она ласкала головы двоим подросшим пацанам — Сашеньке и Павлушке. Лишь мать главы семейства, старуха за семьдесят лет, не могла привыкнуть к неведомой ей доселе вольности, она продолжала наблюдать за трапезниками по старинке — в отдалении от них. Когда с первым было покончено, дочери вместе с бабукой шустро убрали посуду и принесли глинянные чашки с большими кусками мяса и пучками зелени. Мужчины потянулись к ним руками, но у женщин в пальцах матово заблестели серебряные вилки — редкость для станицы великая. Петр предпочел воспользоваться тоже ножом и вилкой, за время учебы в Москве он отвык от казацких обычаев.
— Студент, — насмешливо прищурившись и подмигнув окружающим, кивнул на него отец. — Совсем от рук отбился, скоро полотенец будешь за шиворот затыкать, как тот квартирант- подпоручик из нашего флигеля во дворе. Но за стол мы его не приглашаем, уж дюже от его сапог вонючим дегтем несет.
Сестры смущенно захихикали, исподтишка посмотрели на Петра как на столичного франта.
— Пьер поступает правильно, — с едва уловимым французским акцентом заступилась мать за младшего сына. — Хорошие манеры еще никому не навредили.
— Как не навредили, когда он разбойникам целую сакву продуктов подарил, — под веселые усмешки Панкрата и других, обрадовавшихся приезду еще одного члена семьи, продолжал наступать отец. — Вместе с конем.
— Я ничего никому не собирался дарить, — насупился Петр.
— А куда же они подевались? Когда мы подъехали, твоя коляска оказалась пустой и поломанной, а конь валялся на дороге рядом. Издохший.
— Коня подстрелили разбойники, а двуколку кто–то успел обшарить.
— А чего же ты ее бросил? — Дарган с напускной строгостью пристукнул по столешнице обеими ладонями. — Тем самым, Петрашка, ты учинил разор нашему хозяйству.
— Что же мне, под чеченские пули надо было соваться? — повернулся к нему покрасневший от стыда и злости Петр. — Тогда бы я сейчас с вами здесь не сидел.
- То–то и оно, сынок, прежде чем что–то делать, надо поразмыслить мозгами, — сменив шутливый тон на строгость, наставительно произнес глава семейства. Таким жестким способом он хотел запечатлеть в голове у Петра его просчет, чтобы тот больше не допускал подобного в будущем. — Тебя из Червленной никто на ночь глядя не гнал, а в той станице проживает кум нашего внучка, а твоего племянника Александра. Заночевал бы у него, а утром поехал бы дальше.
— Батяка, а где гарантии, что разбойники и с утра бы засаду не устроили? — разрывая зубами кусок мяса, решился поддержать младшего брата Панкрат. Он прекрасно понимал, чего добивается от него отец. — Они сейчас злые как собаки, потому что Шамиль забил им головы газаватом против неверных.
— Значит, надо было дожидаться какой ни то попутной оказии. Помнишь, как под Гудермесским аулом мы по зиме едва сами не втемяшились в похожую историю?
— Спасибо, ноги унесли, — помолчав, согласился сотник и потер тыльной стороной ладони коричневый шрам на левой скуле. — Но там было куда как закручено.
Петр быстро обернулся к брату, он давно заметил новый рубец на его лице, протянувшийся от левого глаза почти до угла рта, но расспросить про это не было времени. Испуганно зыркнув глазами на мужа, Аленушка уткнулась ему в плечо и тут–же распрямилась. Она стеснялась показывать свои чувства на виду у всех, да и Павлушка как раз решил навести порядок в своей тарелке.
— А что там произошло? — все–таки не удержался от вопроса Петр.
— Тебе это интересно? — с усмешкой покосился на него Панкрат. — Ты ж променял мужское ремесло на белые панталоны в обтяжку.
— Перестаньте вы его подначивать, — вконец возмутилась Софьюшка под ставшие озабоченными перегляды находящихся за столом. — Это вас угораздило не жалеть своих жизней, а Пьер с Захаром выбрали правильную дорогу. В конце концов, каждый занимается тем, к чему его потянет.
— Да мы что, мы помалкиваем, — сдерживаясь, чтобы не засмеяться, опустил голову Дарган. Ему понравилась Панкратово упоминание про белые панталоны.
— Нет уж, вы лучше расскажите, как едва не остались под этой Гудермесской насовсем, — вдруг вскинулась Софьюшка, она поняла, что от этого примера толку будет больше. — Думаю, после такого признания Пьер сам рассудит, как ему поступать дальше.
Отец со страшим сыном посмотрели друг на друга, насупившись, отложили ложки и скорбно качнули чубатыми головами:
— О таком вспоминать до сих пор горестно, на всю жизь глубокая зарубка осталась, — наконец вместо отца отозвался Панкрат. — Зря ты, мамука, завела про это разговор.
— Нет, Пако, не зря, — супруга главы семьи упрямо смахнула с лица прядь светлых волос. — Не только я, но и ты с батькой обязаны помогать Пьеру с Захаром встать на правильный путь.