Страница 16 из 78
— Дальше скачите сами, — втыкая нагайку за голенище сапога, рывком осадил дончака Гонтарь. — Не забудь, Дарган, о чем договорились.
— Не забуду, Гонтарь, даю слово, — Дарган смахнул рукавом пот со лба. — Думаю, ближе к зиме и вы вернетесь.
— Этого нам не ведомо. Передавай добрые слова родным и близким, всем станичникам.
— Передам, братья казаки.
— Саул бул, Дарган.
Всадники понеслись обратно, из–под копыт взмыленных коней в разные стороны брызнули ослепительные искры. Вскоре от отряда остался только запах терпкого лошадиного духа, да улетающий в никуда дробный стук, но и он быстро затерялся в лабиринтах столицы бывшей империи. Посмотрев на спутницу, Дарган провел рукой по щекам, он не спросил, почему невеста не захотела прощаться с родными, почему не взяла с собой самое необходимое. Он понимал, что родители не отпустили бы ее, а ухажор в который раз попытался бы удержать. Девушка тоже не горела желанием выказывать чувства, под высоко поднятыми бровями продолжало пылать единожды вспыхнувшее пламя любви к избраннику. Дарган засмеялся, указал рукой на дорогу:
— Тогда в путь, а удачу мы поймаем сами. Ви, мадемуазель Софи? Теперь я буду звать тебя Софьей, моей Софьюшкой.
— Ви, месье Д, Арган, — немедленно отозвалась она. Повторила. — Тогда путь, удачью… самьи.
— Ты это, учи русскую азбуку, а то заявишься в станицу чурка чуркой, — добродушно выговорил Дарган. — Наши скурехи драчливые, все волосы на голове выдерут.
— Ви, месье…
Дарган гнал кабардинца до тех пор, пока солнечный диск наполовину не опустился за горизонт. Дончак не отставал, расфыркивая пену по сторонам, конь лишь громко екал селезенкой — его давно не выводили на прогулки. Но сидевшая на нем всадница притомилась, это было видно по бледному лицу и темным кругам под глазами. И когда свернули с дороги в небольшую рощицу, она облегченно вздохнула. Спрыгнув с седла, Дарган снял переметную суму, стреножил кабардинцу ноги и отпустил на небольшую поляну. Только после этого он подставил плечо, помогая невесте сойти на землю, девушка сразу повалилась в траву. Накинув путы и на дончака, Дарган подпустил его к своему коню. Последние лучи позолотили верхушки деревьев, в роще замолкали птичьи голоса. Раздернув ремни на сакве, казак достал хлеб, мясо, сыр, вареные яйца с картошкой, разложил продукты на попоне.
— Ешь, — мягко полуприказал он невесте. — А потом я укрою тебя буркой и ты поспишь. Погода вон какая теплая.
— Ви, месье Д, Арган, ла мур…
Девушка подползла к наспех собранному столу, запихнула в рот кусок хлеба с мясом, уставясь в одну точку, принялась медленно жевать. Лицо подергивалось болезненными судорогами. Глядя на ее страдания, Дарган лишь насмешливо морщил нос. Когда с едой было покончено, он сложил попону и бросил ее под дерево. Потом рывком задрал платье на спутнице, не успела она выразить протест беспардонным вторжением, крепкими пальцами взялся разминать мышцы на ее ногах. Затем раскинул бурку, перенес подружку на нее, подсунув ей под голову все ту же попону. Убедившись, что она провалилась в сон, разжег небольшой костерок, вытащил из саквы мешок с драгоценностями. То, что увидел, заставило напрячься снова. В ларце лежали, в основном, золотые монеты, среди которых попадались серьги и кольца с камешками и без них. Внизу отдавали голубизной бусы из крупного жемчуга, оправленного в золото и серебро, а в одном из углов светился глубоким небесным светом оправленный в серебряную сетку с кольцом на верху необычный камень едва не с голубиное яйцо. Он притягивал внимание сильнее, чем остальные изделия, словно в нем таилась какая–то + магическая сила. Но сначала Дарган стал по очереди натягивать на пальцы кольца с печатками, сравнивая их с подаренным императором перстнем. Они оказались не одинаковыми, с вензелями, с печатями и без них, но все без исключения по красоте не уступали государеву подарку.
Глава четвертая
На дне ларца белела грамотка, развернув ее, Дарган увидел, что она написана на русском языке. Прочитал по слогам: «Хранить и передавать по наследству. От Новогородского боярина Скарги род столбового дворянина князя Скаргина. Одна тысяча пятьсот тридцать шестой год от рождества Христова». Казак перевел взгляд на драгоценности, в голове промелькнула мысль, что хозяин подворья принимал участие в войне и привез богатство из России, или дворянскую вотчину в Великом Новгороде пограбили его соплеменники. А может, кто из русских мздоимцев сам заложил сокровища за мелочную услугу, пропил, в конце концов. Но что ларец имеет происхождение русское, сомнений быть не могло по одной причине — такие ларцы с дубовыми крышками выдалбливали только мастера из России. А что в его содержимом свое и что наносное — иноземное, видно с первого взгляда, чужое можно и на продажу пустить.
Отобрав золотые монеты с иностранными буквами и гербами, Дарган упаковал их в кусок кожи, отложил сверток в сторону. Он осознавал, что на родине с такими богатствами податься будет не к кому, разве что, как верно подметил Гонтарь, в шинок или в лавку с нехитрым товаром, зато к хитрым армяну или жиду. А те посмотрят, сколько за них отвалить. Отдавать же добычу за бесценок он не горел желанием. Затем вытащил голубиное яйцо в серебряной скорлупе, долго не мог оторвать взгляда от темно–синего света, исходящего из глубины странного камня. Этот свет завораживал, он манил к себе, одновременно успокаивая и как бы добавляя силы. Подумав, казак не стал помещать необычное изделие снова в ларец, а пристроил подле себя. +
Покончив с ларцом, Дарган вытащил несколько перетянутых нитками из свиных жил кожаных свертков. Когда развернул, снова не нашел слов, чтобы унять радость. В одном оказались золотые, с чеканкой по бокам ввиде коней со всадниками, кубки. Их было два, но с одного взгляда стало ясно, что пили из кубков лишь цари во дворцах. Во втором свертке лежали золотые ложки с вилками с вензелями на черенках. А в третьем под пламенем костра заискрились гранями уложенные друг на друга толстые золотые цепочки с медальонами, с драгоценными каменьями в них. Плетение было разным, от веревочек до массивных прямоугольничков со светлыми камешками в центре. Было и еще два не похожих на других свертка, вернее, увесистых комка под камни–кругляши, обмотанных кусками все той же шкуры. Дарган потревожил кожу и на них. И снова недоуменно наморщил лоб, потому что в одном комке оказалась массивная золотая цепь весом не меньше килограмма, составленная из как бы крупных брошей или орденов, а во втором украшенный драгоценными каменьями ажурный то ли амулет, то ли опять же орден с ликом святого в овальной рамочке. Цепь и амулет имели надписи, похожие на те, которыми французы украшали церкви, администрации или учебные заведения. Обе вещи горели от множества обсыпавших их холодными каплями дождя камешков разной величины. Казалось, лучи от них прошивали пространство вокруг разноцветными стрелами. Полюбовавшись невиданным раньше светопредставлением, Дарган задумчиво посмотрел на разметавшую во сне волосы спутницу, провел рукой по лицу. Кажется, судьба обратилась к нему передом. Он помыслил о том, что держать тайну при себе не следует, как только представится возможность, нужно посвятить в нее невесту, чтобы она подсказала достойный выход из положения. Взглянув на усеянное звездами небо, он упаковал богатство в куски шкуры, рассовал его по бокам переметной сумы, на дно умостив русские драгоценности. До них очередь должна была дойти в последний момент. Не стал прятать только серебряное яйцо с густо синим нутром–желтком, больше похожим на перезрелую алычину, а подобрав его с земли, направился к пасущимся на лужку лошадям. Заметив хозяина, кабардинец фыркнул, мягкими губами торкнулся к его рукам. Дарган взъерошил на нем гриву, о чем–то покумекав, отошел к куче свежего конского навоза и погрузил яйцо в него. После чего, покатав по земле, вернулся к коню и за кольцо вплел залепленное грязью изделие в гриву. Облегченно вздохнув, словно наконец–то обрел драгоценный оберег от всех бед и несчастий, отправился спать тоже.