Страница 91 из 112
Это он дал ему запасную пленку и химпакеты. Он, наверное, уже понял, в чем дело, и, возможно, уже сообщил, кому следует.
«Я должен исчезнуть, — в панике подумал Торнье. Здоровяк был или из полиции, или частным детективом, из тех, кто работает на Смитфилда. — Я должен исчезнуть, спрятаться…»
— Не в эту дверь, приятель, это на сцену! Что? А, Торни! Тебе еще рано.
— Ах, да, извини.
Он свернул в сторону.
Тут зажглась лампочка и раздался звонок.
— Теперь юра! — крикнул ему вдогонку рабочий сцены. — Эй, Торни! Звонок! Давай назад! Когда поднимется занавес, ты должен быть на сцене.
Он остановился и повернулся. Потом прошел на сцену и занял свое место. Мела была уже здесь и как-то странно на него смотрела.
— Торни, ты ведь не делал этого? — шепотом спросила она.
Он молча взглянул на нее, стиснул зубы и кивнул головой.
Она озадаченно и удивленно посмотрела на него. Она рассматривала его, как будто он был не человеком, а какой-то диковиной.
— Мне кажется, я тоща сошел с ума, — сказал он вяло.
— Мне тоже.
— Ладно, не так уж много я наворотил, — сказал он с надеждой в голосе.
— Те люди не остались на третий акт, Торни. Они ушли.
— Какие люди?
— Критик и двое газетчиков.
— А-а.
Он стоял, оцепенев. Она отвела взгляд от него и стала ждать, когда поднимется занавес; ее лицо не выражало ничего, кроме удивления и грусти. Это было не ее представление, с ним ее связывала лишь кукла, приносящая ей гонорар. Печалиться следовало бы ему. Он, пожалуй, лучше бы понял презрение.
Занавес поднялся. За огнями рампы простиралось море расплывчатых лиц. Он снова был Андреевым, шефом царской полиции, верным слугой обреченного на гибель режима. В этот раз ему было легче слиться с личностью русского жандарма и немного пожить в прошлом столетии, потому что так он чувствовал себя лучше, чем в шкуре Райена Торнье. В шкуре, которую с него вскоре сдерут, если он правильно понял взгляды тех людей. «Хорошо бы и после спектакля остаться Андреевым», — мельком подумал он. Но это была верная дорога получить в соседи по палате Наполеона Бонапарта.
Газетчики ушли, не дождавшись окончания спектакля. Завтра пьесу снимут с репертуара, если в культурном разделе «Таймс» не появится впечатляющий хвалебный гимн, а это было в высшей степени невероятным. Первого акта ему не простят.
— Почему ты это сделал, Торни? — раздался у него в ухе голос Рика.
Торни поднял голову и увидел лицо Рика за стеклом операторской. Он развел руки и пожал плечами, как бы желая сказать: «Как тебе это объяснить, я и сам этого не знаю».
Им овладела какая-то апатия. Планы рухнули, и ему оставалось наблюдать рушащиеся вокруг обломки, пока не появится возможность выбраться из груды руин.
Первые две сцены удались. Не блестяще, но достаточно для того, чтобы зрители забыли про свою жвачку и завороженно уставились на сцену.
В третьей сцене революционные массы осадили здание полиции, Андреев ждал известий от Марки, и ответом на предложенное перемирие было «нет».
Это был его смертный приговор. Слово, отдающее его на растерзание взбешенной толпе. Но он не собирался так просто сдаваться и позволить разорвать себя на куски. Здание защищали верные правительству войска, и оно было хорошо укреплено. Так что у него было достаточно времени, чтобы самому свести счеты с жизнью. Но он медлил. Он ждал вестей от Марки.
А ее все не было.
В комнату ворвались два человека в форме. Они сказали, что она пришла, что она провела врагов через черный ход в подвал, что предала его и государство. Этого не могло быть! Но офицеры твердили свое.
Он не мог этому поверить. Ослепленный яростью, он выхватил пистолет и выстрелил в одного из офицеров.
Кукла упала. Грохот выстрела заставил Торнье прийти в себя, и он вспомнил, что второй патрон в магазине был не холостой. Он забыл заменить его в последнем антракте.
Он решил было хотел выстрелить в упавшую куклу и тем самым разрядить патрон, но было уже поздно, действие несло его дальше. Он посмотрел на свою жертву, ссутулился и выпустил пистолет из руки. Шатаясь, он подошел к окну и посмотрел на площадь. Он закрыл лицо ладонями и подождал, пока опустится занавес. Занавес опустился ненадолго, обозначив короткую паузу. Торнье обернулся и хотел поднять пистолет.
— Кет, Торни, нет, — послышался испуганный шепот Рика. — К иконе! К иконе!
Он остановился. Времени, чтобы подобрать и разрядить пистолет не оставалось — занавес поднимался.
«Я должен подать знак Меле», — подумал он, прошел через сцену, сорвал на ходу воротничок и взъерошил волосы. Затем он упал на колени.
В этом положении он стоял, пока не вошли Марка, Борис и Петр. Потом он медленно повернулся и отрешенно посмотрел на них. Со смехом и издевками они повалили на пол некогда всесильного шефа царской полиции.
Мела подняла пистолет.
— Если ты хочешь помолиться, то сейчас самое время.
Приблизившись к ней и улучив момент, он торопливо прошептал:
— Пистолет, Мела. Вынь первый патрон, быстро!
Казалось, она его поняла, хотя и не подала виду. Может, она просто не расслышала. Через минуту представилась еще одна возможность.
— Следующий патрон — не холостой! — прошептал он. — Вытащи магазин. У тебя еще есть время!
Петр снова ударил его. Он налетел на комод, упал на него и обратил искаженное страхом лицо к своим мучителям. Петр подошел к окну, открыл его и что-то крикнул собравшейся внизу толпе. Она ответила ему многоголосым ревом. Они подтащили его к окну, чтобы показать всем, как трофей.
— Посмотри туда, царский лакей! — прорычал революционер. — Твой верный народ ждет тебя.
Марка протиснулась между ними и захлопнула окно.
— Я этого не вынесу! — крикнула она.
— Сбрось его вниз, — приказал Борис.
— Нет! — Марка подняла пистолет. — Я не допущу этого! Я не хочу, чтобы они затоптали его.
Петр засмеялся:
— Народ хочет сам рассчитаться со своим угнетателем. Так или иначе, он этого не избежит. Они его найдут.
Торнье в замешательстве посмотрел на Мелу. Она не собиралась открывать магазин и вынимать патрон, хотя стояла спиной к публике. А времени оставалось все меньше. Его ждала милосердная пуля, избавляющая от худшей участи. Последняя милость женщины, которая сначала увлекла его, затем использовала, и наконец предала.
Она направила пистолет на него, он попятился.
— Хорошо, Петр. Если они так или иначе его получат…
Он отступал, а она шла за ним. На лбу у него выступил пот. Потом ее нога скользнула по медной полоске токоносителя и он увидел, как проскочила маленькая голубая искра. Стеклянные глаза, тело из пористой резины и пластика, нервные импульсы, управляемые с помощью электроники.
Мелы не было. Здесь была ее кукла. Возможно, настоящая Мела не смогла играть, узнав о его поступке. Или ее вернула Жадэ после первой сцены третьего акта. Пластиковая рука судорожно сжимала пистолет и палец на спусковом крючке ждал лишь электрического импульса на крошечный соленоид. Его передернуло от страха.
— Твоя реплика, Торни, — услышал он шепот Рика. Кукла должна была дождаться его протеста, только потом она могла выстрелить. Без его реплики она не была способна что-либо ему сделать. Он обвел взглядом сцену в поисках выхода. У него было только несколько секунд на размышление.
Он мог подойти и вырвать у куклы пистолет, не произнося реплики. Но это значило провалить весь спектакль буквально на последней минуте.
Он мог сказать реплику, отпрыгнуть в сторону и уповать на то, что кукла промахнется. Если проделать это достаточно ловко и сразу после этого упасть, публика, возможно, ничего и не заметит.
Но тогда он упадет на полоску меди, находящуюся под током, и с криком вскочит.
— Ради бога, Торни! — взмолился в микрофоне голос Рика. — Реплику! Реплику!