Страница 59 из 90
Тогда Михаил Салтыков попытался испугать его ножом. Но Гермоген не поддался страху — сказывалась монашеская выучка. «Сие крестное знамение против твоего окаянного ножа, — ответил патриарх, — да будешь ты проклят в сем веке и в будущем». Боярину же князю Ф.И. Мстиславскому патриарх объявил: «Твое есть начало[80], тебе за то хорошо пострадать за православную христианскую веру; а если прельстишься на такую дьявольскую прелесть, пресечет Бог твой корень от земли живых, да и сам какою смертью умрешь»{295}.
Несколько месяцев спустя Прокофий Ляпунов с первыми полками земцев двинулся на Москву. Речь идет о феврале — марте 1611 года. Литовцы явились к боярам с требованием: «Уговорите патриарха — пусть убедит земских воевод воротиться по своим местам». Они уверены в особенном влиянии Гермогена на восставших.
Михаил Салтыков безоговорочно обвинил главу Церкви: «Ты писал к ним, чтобы они шли под Москву, а ныне ты же к ним пиши, чтобы они воротились вспять!» Очень хорошо видно: у русских сторонников Сигизмунда нет ни малейших сомнений в тайных сношениях патриарха с Ляпуновым. Но Гермоген отрицает свою причастность к земскому движению: «Я… к ним не писал, а ныне стану писать; если ты, изменник Михаил Салтыков, с литовскими людьми из Москвы выйдешь вон, я им не велю ходить к Москве, а если будете вы сидеть в Москве, я их всех благословлю помереть за православную веру, потому что уже вижу поругание православной вере и разорение святых Божиих церквей и слышать латинского пения не могу». И тут летописец поясняет: «В то же время был у них костел на старом царя Бориса дворе, в палате». Салтыков, услышав ответ Гермогена, «позорил и ругал его, и приставил к нему приставов, и не велел никого к нему пускать»{296}. Стоит запомнить: арестовали святителя не поляки и не литовцы, а свой, русский маленький Иуда…
Слова патриарха можно трактовать разными способами. Либо он просто сказал правду и на самом деле не писал никаких грамот Ляпунову, но теперь задумался: а не стоит ли впрямь его поддержать? Либо он и прежде поддерживал Ляпунова с его людьми, но почел за благо не раскрывать карты перед явным пособником врага.
На Страстную неделю 1611 года в Москве разразилось вооруженное восстание. Вскоре после его поражения к столице подошли отряды земцев. Началась долгая осада Москвы. Спокойные дни перемежались со стычками и настоящими большими битвами.
Патриарх оказался в заточении.
По прошествии некоторого времени комендант московского гарнизона и глава пропольской администрации сделали новую попытку договориться с Гермогеном. Летопись не дает понять, когда именно это произошло, ясно лишь одно — в период осады Москвы земским ополчением: «Литовские люди Александр Гашевский (Гонсевский. — Д. В.) да Михаил Салтыков с товарищами посылали к патриарху Гермогену и сами к нему приходили [говоря ему], чтобы они послал к боярам и ко всем ратным людям [грамоты], чтоб они отошли от Москвы прочь: “А пришли они к Москве по твоему письму; а если де ты не станешь писать, то мы тебя велим уморить злой смертью”. Он же отвечал им: “Что де вы мне угрожаете, одного Бога я боюсь; если вы пойдете, все литовские люди, из Московского государства, я их благословлю отойти прочь; а если будете стоять в Московском, я их благословлю всех против вас стоять и помереть за православную христианскую веру”. Тот же Михаил, услышав такие речи от патриарха, еще больше сделал ему утеснение»{297}.
Любопытная деталь: Гермоген уже не отрицает своей тайной связи с ополченцами, не отрицает того, что писал им. Более того, глава Церкви подтверждает свое духовное водительство над осадившими Москву русскими полками. Московские воинские разряды излагают этот разговор иначе, наполняя слова патриарха более острым содержанием: «А как собрався Московского государства всякие люди Москву осадили, и польские люди ото всего рыцерства послали к патриарху Гермогену на Кириловское подворье полковника Казановского с товарыщи, да бояр князь Бориса Михайловича Лыкова, да Михаила Глебова [сына Салтыкова] да дьяка Василья Янова, а велели патриарху говорить и бить челом, чтоб он в полки к московским людям отписал, и велел им с полки от города отступить, а они пошлют к королю послов, чтоб он по прежнему договору королевича на Московское государство дал вскоре, а учинить бы с Московскими людьми о том срок, в кою пору послы по королевича сходят. И патриарх Ермоген в том отказал и говорил, что он их (земских ополченцев. — Д. В.) благословляет за Московское государство пострадать не токмо до крове, и до смерти, а их треклатых (то есть боярское правительство и пропольскую администрацию. — Д. В.) за неправду проклинает. И Олександра Гасевской с товарыщи святейшего патриарха Ермогена велели свести в Чюдов монастырь»{298}.
Следовательно, с точки зрения составителя разрядов, Гермоген всё же благословил земское ополчение, хотя и после подхода земских полков к столице. Наконец, августовская грамота 1611 года самым очевидным образом показывает: земцы получили патриаршее благословение.
Авторы исторических повестей и трактатов о Смутном времени по поводу роли Гермогена не имеют согласия между собой.
Еще при жизни Гермогена или же вскоре после его кончины появилось «Казанское сказание». Этот источник говорит: «Твердый же адамант святейший патриярх Ермоген Московский седяше в заточении и тайно писаше писания на Резань и во многия грады христоименитым людем, яко вручи себе Москву король польский прелестью и взял из царствующаго града вся сокровища царские и извезоша в Польшу, а хочет Москву предати конечному разоренью»{299}.
Другое сказание (принадлежащее перу князя С.И. Шаховского) рассказывает, в сущности, о том же самом: «Великий патриарх, новый исповедник, почувствовав сполна нынешнее несчастье, сзывает народ и повелевает мужественно против поляков за христианскую веру встать и бороться. И отправляет послания во все города Российской державы в поддержку людям, а сверх того посылает в Рязанскую землю, в город Переяславль, к воеводе и управителю рязанских земель, к Прокофью Ляпунову, и молит его, чтобы он не допустил разорения и окончательного падения царствующего града Москвы»{300}.
А вот знаменитый книжник первой половины XVII века князь Иван Андреевич Хворостинин создает иное полотно деятельности Гермогена. В большом историософском трактате «Словеса дней и царей и святителей московских» Иван Андреевич делает патриарха главным действующим лицом. Князь имел возможность лично общаться с Гермогеном, что придает его свидетельству особую ценность.
По его словам, однажды первоиерарх собрал людей, «сведущих в книжных премудростях», и обратился к ним с речью. Хворостинин не мог тогда ни записать ее, ни запомнить наизусть, но пересказ ее в устах Ивана Андреевича весьма точен: в этом убеждают любимые слова и выражения патриарха, которые легко обнаружить в других, дошедших до наших дней его сочинениях: «Рассказывают про меня смутьяны наши, что я призываю воинов и воодушевляю их противоборствовать этому враждебному и иноверному войску, которое, нарушив клятву, владеет нами вопреки словам своим. Но я ничего такого никогда вам не говорил, ведь вы свидетели моих слов. И одно я только вам повторял: “Облачитесь в оружие Божье, в пост и в молитвы. Кто научен грамоте, псалмами пусть вооружается; кто несведущ в книжной грамоте, молитву Иисуса пусть возьмет как оружие спасения; кто разбойник, пусть оставит это занятие; кто грабитель, пусть прекратит это делать; а кто стяжатель, пусть избавится от этого; а кто блудник, пусть отбросит от себя порок свой, — тогда все спасутся, обратятся к Богу и будут исцелены. И поможет нам Господь Бог…” Вот оружие православия, вот противоборство за веру, вот предписание устава! А что касается того, кого признали царем, то, если он не будет одной веры с нами, не царь он нам! Не будучи единоверным, пусть не будет он у нас владыкой и царем!»{301}
80
То есть «ты — начальствующее лицо». Имелось в виду формальное первенство князя Мстиславского в Боярской думе.