Страница 79 из 103
По требованию Сталина политбюро 18 июня 1925 года постановило: «Предложить т. Троцкому решительно отмежеваться от Истмена и выступить в печати с категорическим опровержением по крайней мере тех извращений, которые изложены в восьми пунктах записки т. Сталина».
Сталин настаивал на том, чтобы не только Троцкий опроверг слова Истмена как «злостную клевету», но и Крупская как вдова Ленина. Требовал, чтобы она исполнила его волю. 25 июля 1925 года писал Бухарину из Сочи, где отдыхал: «Какова судьба статьи Надежды Константиновны об Истмене, — сообщи, если не лень».
Не дождавшись ответа от Николая Ивановича, 1 августа Сталин наставлял верного Молотова: «Во-первых нужно опубликовать статью Крупской… Сообщи, наконец, какова судьба статьи Крупской об Истмене, напечатана она в Англии или нет. Трижды запрашивал, и всё нет ответа… Я выздоравливаю. Мацестинские ванны (около Сочи) хороши против склероза, переработки нервов, расширения сердца, ишиаса, подагры, ревматизма».
Статью Крупской поместили в главном партийном журнале «Большевик».
Девятого августа Сталин напомнил Молотову: «Печатание статьи Крупской было решено семеркой, просмотр был поручен мне, Бухарину, Рыкову, Зиновьеву. Я вместе с Бухариным и Рыковым просмотрели ее и одобрили… Семеркой было решено опубликовать статью Троцкого и письмо Крупской, не открывая, однако, ни в коем случае дискуссии по этому поводу».
«Семерка» — политический термин того времени. Это шесть членов политбюро (Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Томский) и председатель Центральной контрольной комиссии ВКП(б) Куйбышев. Семерка собиралась накануне заседаний политбюро и всё решала. На официальное заседание выносилось уже готовое решение. В результате Троцкий неизменно оставался в полном одиночестве и ни на что не мог влиять. Существование «семерки» всегда отрицалось, но в личной переписке Сталину незачем было таиться.
СРАЖЕНИЕ ЗА ГОРОД ЛЕНИНА
Надежде Константиновне Крупской не позавидуешь. Сначала у нее на руках тяжело умирал Владимир Ильич, потом на ее глазах уничтожили почти всех его соратников, которые были и ее друзьями. Она рискнула на первых порах поддержать Зиновьева и Каменева против Сталина, когда еще не понимала, насколько это опасно.
Григорию Евсеевичу не хватало качеств политического бойца. Зиновьев был человеком напыщенным, но недалеким и — главное — бесхарактерным. В минуты опасности начинал паниковать. По словам людей, знавших его, от Зиновьева исходило ощущение дряблости и скрытой неуверенности.
Зиновьев настоял на том, чтобы очередной съезд партии прошел не в Москве, а в Ленинграде. Это означало бы, что если столица и не возвращается в Ленинград, то как минимум оба города обретают равный статус. Соответственно, глава Ленинграда получает в стране дополнительный вес. Но Григорий Евсеевич недолго довольствовался своим положением. Как только с его же помощью Сталин расставил на ключевых постах своих людей, он — всего через несколько месяцев после смерти Ленина — обвинил Зиновьева в крупных ошибках и отменил решение провести съезд в Ленинграде.
Полтора года по указанию Сталина партийный аппарат сокрушал авторитет ближайшего ленинского соратника. Сопротивлялся только Ленинград.
В ночь с 5 на 6 октября 1925 года Дзержинский отправил письмо Сталину о Зиновьеве и Каменеве, в котором сообщал: они «подняли борьбу за свою власть». И еще: «Удалось Зиновьеву предварительно, по-заговорщически, деморализовать всю официальную Ленинградскую организацию и привлечь Надежду Константиновну».
Копию письма Дзержинский сам же переписал для Орджоникидзе. Хотел послать другую копию и Крупской, но передумал.
XIV съезд партии проходил 18–31 декабря 1925 года. Это был съезд борьбы против Зиновьева и Каменева.
«Накануне съезда, — рассказывал Александр Мильчаков, — когда комсомол и его актив играли немалую роль во внутрипартийной борьбе, Сталин особенно часто беседовал с нами, секретарями ЦК. Раз он пригласил первого секретаря ЦК РКСМ Николая Чаплина и меня к себе домой. В назначенный час мы стояли у дверей сталинской квартиры. Позвонили. Дверь открыла Аллилуева, пригласила войти, а сама ушла в другую половину квартиры.
Мы оказались в комнате, уставленной книжными полками. В глубине через раскрытую дверь виден кабинет, письменный стол, лампа. Сталин разговаривал по телефону. Он вышел к нам, поздоровался, пригласил сесть:
— И курите, не стесняйтесь.
Сталин решил в домашней обстановке, спокойно и неторопливо поговорить с нами о положении в партии. Он говорил об оппортунизме Зиновьева и Каменева и об их “штрейкбрехерстве” в Октябре, брал с полки книги, зачитывал ленинские характеристики Зиновьева и Каменева и останавливался на последних ошибках зиновьевцев, на их “вылазках” в ленинградской печати. Он едко высмеивал их отрыв от практики, от жизни, называя их интеллигентами, вельможами, ничего не смыслящими в деревенской жизни.
Далее раскритиковал Бухарина, снова привлекал ленинские оценки его теоретических заблуждений. “Досталось" Бухарину и за правый уклон, и за “всегдашнее трусливое примиренчество”, и за совпадение его взглядов с настроением Н. К. Крупской, “которая скатывается в объятия оппозиции”.
Казалось, секретарь партии учит уму-разуму молодых коммунистов, секретарей. Но не мог скрыть, да и не скрывал личной неприязни к названным лицам. Получалось, что лидеры оппозиции и “примиренцы к ним” — люди конченые, отпетые враги. Заранее известно, что в лоно партии они не вернутся, вопрос их отсечения — лишь дело времени».
Поразил руководителей комсомола заключительный штрих в беседе. Сталин прошел в кабинет, взял со стола картонку, как оказалось, со списком членов и кандидатов ЦК и показал ее:
— Абсолютное большинство в ЦК — за генеральную линию партии, оппозиционеров всех мастей — меньшинство. Есть еще незначительная кучка людей, представляющих «болото». Таким образом — всё ясно. Оппозиционерам — крышка.
Когда Чаплин и Мильчаков собрались уходить, Сталин сказал:
— Я провожу.
Накинул на плечи меховую куртку, надел на голову шапку-ушанку и вышел с ними. Часовому показал книжечку члена президиума ЦИК СССР:
— Пропустите товарищей, они были у Сталина.
Чаплин и Мильчаков медленно шли к Дому Советов.
— Ну как, что скажешь?
— Всё бы хорошо, да уж больно он злой…
— Да, их он ненавидит.
— Он для себя, как видно, давно решил вопрос об их судьбе, из ЦК их уберут…
— А список цекистов с пометками: «за», «против», «болото»?.. Организатор он отменный, у него всё подсчитано…
— Но Ильич не хотел, чтобы лидер партии обладал такими чертами характера, как грубость, нелояльность к товарищам…
— Он их давно не считает товарищами, он и нам внушает: это — враги, враги, враги…
Николая Чаплина расстреляли в 1938 году. Александра Мильчакова в том же году арестовали. Он отсидел 16 лет…
Надежду Константиновну Крупскую избрали на съезд делегатом от Ленинградской партийной организации. Она пыталась поддержать своих личных друзей и друзей ее покойного мужа. На первом заседании с политическим отчетом ЦК выступил Сталин. На втором с организационным отчетом — Молотов. На третьем с содокладом — Зиновьев, потом дали слово Бухарину.
А на четвертом заседании, днем 20 декабря, начались прения. Председательствовал Алексей Иванович Рыков. Крупская получила слово третьей. Это была ее самая знаменитая речь. Больше она так откровенно не высказывалась. Надежда Константиновна призвала делегатов съезда и всю партию сохранить атмосферу свободного высказывания различных точек зрения:
— Товарищи работают в очень разных условиях и разных областях работы, и поэтому они видят действительность с несколько разных точек зрения. Надо как-то дать возможность этим точкам зрения выявиться. Это необходимо не только для отдельных членов партии, это необходимо для правильного нащупывания партийной линии. В борьбе с меньшевиками и эсерами мы привыкли крыть наших противников, что называется, матом. Конечно, нельзя допустить, чтобы члены партии в таких тонах вели между собой полемику. Необходимо поставить определенные рамки, научиться говорить по-товарищески. Сомнения, взгляды должны обсуждаться на страницах прессы. Последнее время этого не было, отдельные мнения не получили выражения на страницах нашего центрального органа… Я думаю, тут неправильно раздавались выкрики по адресу товарища Зиновьева, что это позор, когда член политбюро высказывает особую точку зрения. Съезду каждый должен сказать по совести, что волновало и мучило его последнее время.