Страница 105 из 138
Тьма рассеялась; и я стояла в том же саду, с которого всё началось.
Он не изменился. Изменилось лишь то, что в нём происходило.
В воздухе звенели крики: они неслись из окон дворца, перелетали через крышу и разбивались эхом галереи на отзвуки-осколки. Мимо меня, втаптывая в землю травяную зелень, с оружием наголо шли светлые. Лепреконы были без шлемов, позволив наконец разглядеть их лица: уменьшённые копии эльфийских, только глаза — яркий малахит, да волосы — огонь рыжих листьев.
На земле лежали четыре тела. Три девушки, один мужчина. Все четверо — дроу.
И одной была принцесса Мириана.
Королевского венца не было ни на ней, ни рядом: то ли потерялся где-то, то ли содрали с мёртвого тела. Тёмные волосы расплескались по траве, неподвижный взгляд устремлён в небо — а на груди, вокруг древков арбалетных болтов, расплылись багровые пятна.
Светлые не обращали на тела ни малейшего внимания. Ни люди, ни лепреконы, ни эльфы с ясными холодными глазами. Они шли куда-то, неторопливо и деловито, и мёртвая принцесса дроу для них явно не была чем-то из ряда вон выходящим.
— Но… Криста говорила, что светлые не преследовали дроу, когда те отступали…
Естественно, светлые меня не услышали.
Но я и не к ним обращалась.
— После Хьярты — нет. Эта битва была для дроу последней, — иллюранди стоял рядом, спокойный, как всегда. — Большая часть дроу бежала под горы заранее. Семьи Тэйранта и Ильхта — тоже. Но остатки армии Тэйранта пытались защитить столицу, и бежали лишь тогда, когда стало ясно: эта война проиграна.
Как же я была глупа. Даже лишившись Повелителя — дроу не отдали бы своё королевство без боя.
— Тогда что здесь делала принцесса?
— Она осталась, чтобы поддержать боевой дух армии. И не верила, что Хьярта падёт. По крайней мере, так она говорила. Жена и сын Тэйранта благополучно отправились под горы, и Мириане не препятствовали.
— Так она говорила? А на самом деле?
— А на самом деле она не верила, что светлые, захватив город, поведут себя так. И надеялась на долгожданную встречу с одним из них. Но, видишь ли, она немного идеализировала светлые народы… тоже. Потому что из тех, кто остался в Хьярте, не выжил никто.
Двор опустел. И, оставшись наедине с мёртвыми, я зажала руками уши — чтобы не слышать воплей тех, кто ещё умирал.
Конечно, никто не выжил. Никому не позволили выжить. Потому что у каждого внутри есть свой дракон. И неважно, кто ты и на чьей стороне: от запаха крови он пробудится.
Пусть ты не захватываешь, а освобождаешь — но враги меняются ролями. Ты отбиваешься и переходишь в наступление, ты преследуешь врага и победным маршем ступаешь по его землям… и уподобляешься ему. Потому что невозможно сохранить себя, свою человечность — пусть в случае эльфов это звучит глупо — до последнего боя. Ведь ты помнишь всё, что творил враг; помнишь сожжённые города, убитых детей и женщин, товарищей, навеки оставшихся на поле битвы. И в сердцах, заледеневших от зла, созерцаемого каждый день, пробуждается первобытный принцип «око за око», и вот уже другая сторона рушит прекрасные города и реками льёт кровь невинных…
Когда в сад, сжимая в ладони опущенный клинок, ступил Эсфор, я растерянно опустила руки.
Он не походил ни на того мальчика, что когда-то фехтовал здесь деревянным мечом, ни на того юношу, что любовался звёздами со своей возлюбленной. Эсфор, которого знала я, был другим — но этот больше напоминал труп, по какому-то недоразумению ещё державшийся на ногах.
Он сделал несколько шагов, явно собираясь пройти через сад. Потом скользнул по лежащим телам беглым взглядом.
И когда понял, кто именно лежит на траве — отреагировал не так, как Ильхт.
— Мири!
Меч выпал из его руки, когда Эсфор рванул вперёд и рухнул на колени:
— Нет, Мири, Мири, очнись! Очнись, ты же…
Дрожащие пальцы коснулись её лица. Потом метнулись ниже — к древкам болтов в неподвижной груди. Так и не решившись дотронуться, снова вернулись выше — к шее: там, где должен был биться пульс.
Он не верил.
Пусть даже не мог не понимать: уже ничего не изменить.
— Нет, ты должна была бежать с остальными, не дожидаться штурма, почему ты… — он обнял мёртвую принцессу за плечи и прижал к своей груди, и принялся легонько покачивать, точно баюкая в объятиях, — почему, почему, поче…
Он поднял голову к звёздному небу над Хьяртой: такому же звёздному и ясному, как много лет назад, когда Мириана тайком наблюдала, как маленький эльфийский принц дерётся с её братом.
Закричал. Без слов — но в этом крике я услышала его душу. Обнажённую, ободранную и искалеченную, обратившуюся одной огромной открытой раной.
И зарыдал: горько, страшно, давясь всхлипами. До кашля, до хрипоты.
— …жана, вставай!
Голос не принадлежал Акке — и заставил меня открыть глаза. Не в саду, триста лет назад, а в лаборатории Лода.
Здесь и сейчас.
Колдун сидел рядом с моей постелью. Полностью одетый, не заспанный — наверное, давно уже встал. Одна рука лежала на моём плече: видимо, пытался меня растолкать, только я не помнила этих попыток.
Я лихорадочно нашаривала очки — а перед глазами всё ещё стоял сад под холодными звёздами.
— Я не мог тебя разбудить, — сказал Лод.
Взгляд его был пристальным.
— В итоге вот… разбудил, — я привстала на локте. — А зачем… ты меня?..
— Ты плакала во сне.