Страница 13 из 48
Глава 4. Бойся львицы и птиц, когда их много
Они снова были вместе. Днем, ночью, под дождем и солнцем — они больше не расставались. Сигарт не знал, почему Моав вернулась — неужели только из-за кейны? - но в любом случае, был рад ее возвращению.
Вторя их чувствам, весна в этом году превзошла саму себя. Сигарт смотрел на нее глазами маленькой веллары и каждый день замечал что-нибудь удивительное — то редкий цветок, то бабочку, то птицу, поющую особенную песню. Да и сама Моав стала другой: Сигарт ясно видел, что-то в ней изменилось. Он не мог сказать, что именно — она словно резко повзрослела. В глубоких синих глазах уже не было лихого задора, вместо этого появилось нечто тайное и, как казалось Сигарту, немного печальное. Изменилось и ее отношение к нему: она стала уступчивой, почти кроткой, в ее речах и взглядах скользила непривычная доброта — она словно гладила Сигарта каждым словом.
Впрочем, он и сам теперь вел себя иначе. В его душе поселилось некое новое чувство, еще лишенное гибкости и звонкости, как незакаленный клинок, но удивительно упрямое. Раз ощутив боль утраты, он теперь заботился об эльфе, точно о детеныше — конечно, в меру походных условий и собственных скромных умений. Он ни о чем не спрашивал ее, ни почему она покинула его, ни зачем пришла обратно. В его душе установился необычайный покой; ссоры, прежде разыгрывавшиеся едва ли не каждый день, почти прекратились…
Вода в ручьях и озерах теплела с каждым днем. Они теперь часто купались вместе — оказалось, Моав так же любит воду, как и он сам. Она подолгу плавала, а потом прижималась к нему, чтобы согреться, а он целовал ее холодные плечи, спину, груди и чувствовал себя почти счастливым.
Однако радость была недолгой — Сигарт и сам не мог понять, что было не так, но с тех пор, как он познал Моав, в его теле поселились непривычная тупая боль. Ему постоянно казалось, что он ранен, тяжело ранен, и эта рана изматывает его, то затягиваясь, то открываясь вновь. У него часто менялось настроение, время от времени на него накатывала какая-то звериная тоска: он по нескольку дней ничего не ел, не говорил ни слова, а апатичное безразличие вдруг сменялось безотчетной яростью. К собственному ужасу, он иногда ни с того ни с сего начинал дико ненавидеть Моав — ему невыносимо хотелось сделать ей больно, но каждый раз, когда он ранил эльфу словом или взглядом, ее страдания как будто возвращались к нему самому.
Чтобы хоть как-то изгнать эту боль, он оборачивался рысью и подолгу пропадал в лесных дебрях. Когда же он возвращался, на когтистых лапах виднелась запекшаяся кровь. Он видел, что его поведение пугает Моав, чувствовал, как при виде грозных огней, вспыхивавших в его взгляде, начинает дрожать ее сердце, но ничего не мог с собой поделать. Разве что страдал вместе с ней и становился еще нежнее к ней, когда приступ проходил. А потом все начиналось заново.
Обычно спокойный, он маялся, словно больное животное, и чем ласковей была к нему Моав, тем тяжелее ему становилось. Иногда в минуты любви Сигарту казалось, что он просто исчезает, растворяясь в ее синих глазах, в прохладных свежих губах, которые хотелось целовать снова и снова, и ему становилось по-настоящему страшно. Сколько раз он обещал себе избавиться от этого плена, но когда Моав, в дурмане белых волос, наклонялась к его лицу и так сладко и жарко целовала его, он забывал обо всем на свете. В такие моменты он уже не понимал, где кончается он сам и где начинается эльфа. Не понимал, и не хотел понимать. Слишком уж нежной была ее кожа, слишком сладко пахли ее тонкие волосы… Кроме того, она была такой искренней в ласках, а синие глаза смотрели на Сигарта с таким доверием, что он просто не решался причинить ей боль отказом.
Но однажды разлад дал о себе знать. В один из весенних дней между эльфой и хэуром состоялся странный разговор, едва не стоивший жизни одному из них, а может быть, даже обоим. Ничто не предвещало беды, день был свежим и ясным, прошедший с утра пахучий дождь еще искрился на листьях крупными каплями. Сигарт шел за Моав, лениво перебирая в мыслях события, произошедшие с ним с момента их встречи. В них было очень уж много странного: одно ночное посещение в Имране чего стоит. При воспоминании о нем хэур помрачнел. Эта история никак не шла у него из головы. Кому могло понадобиться это хлипкое создание? И для какой цели?.. Вряд ли это могло быть проделками Моррога — все знали, что он похищал людских женщин, чтобы растить новых воинов для своей армии, но чтобы воровать эльфов — о таком не слыхивали. Он решил спросить у Моав напрямую. Они как раз пробирались через густую рощу из кленовой поросли, когда он задал интересующий его вопрос:
— Слушай, как ты думаешь, кому было бы выгодно тебя похищать?
— Меня? С чего бы это я кому-то понадобилась? — рассмеялась Моав, но ее смех показался Сигарту натянутым.
— Да тут просто кое-кто тобой интересовался, пока ты болела в Имране...
И он рассказал ей все, что произошло той ночью — про гербы, про короля, про записку. Эльфа слушала молча и внимательно, чуть склонив набок красивую головку. Несмотря на то, что она старалась казаться спокойной, было заметно, что известие сильно взволновало ее. Она остановилась, затем стала нервно шагать взад-вперед, покусывая белую кожу на костяшке указательного пальца. Остановился и хэур.
— Если ты знаешь, кто были эти люди, лучше скажи. Мне будет проще, если я буду знать, с каким врагом я имею дело, — предупредил он.