Страница 158 из 193
— Куда это вы идете, милочка? — сказал он ей, стараясь смягчить свой обычно весьма суровый голос.
— Сеньор кавалер, — отвечала она, — я иду в Толедо и надеюсь там так или иначе зарабатывать на жизнь честным трудом.
— Похвальное намерение, — заметил он, — и я не сомневаюсь в том, что у вас не одна пуля в патронташе.
— Да, — ответила она, — у меня, слава богу, есть несколько талантов: я изготовляю помады и притирания, весьма полезные для дамского сословия, гадаю на картах, верчу решето для отыскания потерянных вещей и показываю все, что кому угодно, в зеркале или стакане воды.
Торрибио рассудил, что такая женщина является весьма выгодной партией для человека, лишь с трудом живущего от своей профессии, хотя и хорошо исполняющего все связанные с оной обязанности, и предложил ей выйти за него замуж. Цыганка отнюдь не пренебрегла предложением служителя Священной Эрмандады. Напротив, она приняла его с удовольствием. Сговорившись, они поспешили в Толедо, где и поженились, и вы видите во мне достойный плод этого супружества. Поселились они в предместье, где мать моя сперва завела торговлю помадою и притираниями; но, найдя, что это занятие недостаточно прибыльно, она сделалась гадалкой. Тут-то полились дождем эскудо и пистоли; множество простофиль обоего пола вскоре распространили славу Косколины (таково было имя цыганки). Ежедневно приходил к ней кто-нибудь с просьбой применить свое искусство в его пользу: то бедный племянник осведомлялся, когда его дядюшка, коего был он единственным наследником, отойдет в лучший мир; то девица желала узнать, выполнит ли кавалер, ухаживания коего она благосклонно принимала, свое обещание жениться.
Должен вам сказать, что пророчества моей матери были всегда благоприятны для тех, кому она их возвещала. Если они исполнялись, — тем лучше; если же к ней являлись с упреками, что произошло нечто совершенно обратное ее предсказанию, то она невозмутимо сваливала всю вину на злого духа, который-де вопреки силе заклинаний, пускаемых ею в ход, чтобы принудить его к обнаружению грядущих судеб, все же иногда коварно ее обманывает.
Когда же, для спасения чести своего ремесла, мать моя почитала нужным вызвать дьявола во время заклинаний, то роль эту исполнял Торрибио Сипион и великолепно справлялся с оною, ибо резкий его голос и безобразная внешность вполне соответствовали изображаемому персонажу. Человек мало-мальски суеверный приходил в ужас от физиономии моего родителя. Но однажды, на его беду, явился какой-то грубый капитан, который пожелал увидеть черта и тут же пронзил его шпагою. Святая инквизиция, проведав о смерти дьявола, послала в дом Косколины своих служителей, которые захватили ее со всем имуществом. Меня же, тогда еще семилетнего мальчика, поместили в убежище де-лос-Ниньос.192 В этом заведении были жалостливые священники, которые, получая хорошую плату за воспитание бедных сирот, брали на себя труд обучения их грамоте. Я показался им многообещающим ребенком, благодаря чему они, в знак отличия перед другими, избрали меня для выполнения всяких своих поручений. Они посылали меня в город с письмами. Я бегал туда и сюда по их надобностям и помогал им при требах. Из благодарности они вознамерились обучить меня латыни, но, несмотря на оказанные мною мелкие услуги, взялись за это с такою строгостью, что я не вытерпел и в один прекрасный день улизнул, исполняя какое-то поручение. Я не только не вернулся в приют, но даже покинул Толедо и, миновав предместье, пошел по направлению к Севилье.
Хотя мне тогда едва стукнуло девять лет, я уже был рад очутиться на свободе и сознавать себя полным хозяином собственных действий. Не было ни денег, ни хлеба. Но это не беда: зато не надо было ни учить уроков, ни писать сочинений. После того как я прошагал часа два, маленькие мои ноги отказались служить: я ведь еще ни разу не совершал столь длительного путешествия. Пришлось остановиться для отдыха. Я присел под деревом у самого края дороги. Тут я для потехи извлек из кармана латинский учебник и стал шутя просматривать его. Но затем, вспомнив все линьки и розги, которые достались мне из-за этого учебника, я принялся вырывать из него страницы, приговаривая в сердцах:
— Ах ты, свинячья книжонка, довольно мне проливать слезы по твоей милости!
Покуда я услаждал свою месть, усеивая всю землю вокруг себя склонениями и спряжениями, мимо меня проходил седобородый отшельник, чрезвычайно почтенной наружности и с большими очками на носу. Он приблизился ко мне и стал внимательно меня рассматривать, а я ответил ему тем же.
— Слушай, малыш, — сказал он мне с улыбкой, — мне кажется, что мы весьма нежно смотрим друг на друга и что недурно бы нам поселиться вместе в моей келье, расположенной в двухстах шагах отсюда.
— Слуга покорный, — отвечал я ему довольно резко, — не чувствую никакого желания стать отшельником.
При этих словах добрый старик расхохотался и сказал, обнимая меня:
— Пусть это одеяние, сын мой, тебя не пугает. Оно хоть и неприятно, да зато полезно, так как делает меня обладателем прелестнейшего эрмитажа и господином над окрестными деревнями, жители коих меня любят или, вернее, боготворят. Идем со мной, я дам тебе платье, подобное моему. Если тебе понравится, то ты разделишь со мною все прелести моего существования; а если не понравится, то тебе не только будет позволено меня покинуть, но ты даже можешь рассчитывать на то, что при расставании я не премину сделать тебе добро.
Я дал себя уговорить и последовал за старым отшельником. Он задавал мне различные вопросы, а я отвечал на них с наивностью, которую далеко не всегда проявлял в последующей своей жизни. По прибытии в келью он попотчевал меня плодами, которые я жадно проглотил, так как за целый день не съел ничего, кроме куска сухого хлеба, составлявшего мой утренний завтрак в приюте. Видя, как лихо я играю челюстями, анахорет сказал мне:
— Смелей, дитя мое, не жалей этих фруктов: у меня, благодарение господу, немалый запас такого добра. Я не затем привел тебя сюда, чтобы уморить голодом.
Это была сущая правда, ибо через час после нашего прихода он развел огонь, насадил на вертел баранью ногу и, покуда я ее поворачивал, накрыл небольшой столик, застлав его грязноватой скатертью и поставив два прибора — для себя и для меня.
Когда мясо зарумянилось, он снял его с вертела и отрезал несколько кусков нам на ужин, каковой мы съели отнюдь не всухомятку, а запили отменным винцом, тоже припасенным в достаточном количестве.
— Ну, что, цыпленочек, — сказал он, когда мы встали из-за стола, — доволен ты моей трапезой? Так я буду угощать тебя каждый день, если ты останешься у меня. Вообще же ты в этом уединении будешь делать все, что тебе угодно. Я требую только, чтобы ты сопровождал меня всякий раз, как я пойду собирать милостыню по соседним деревням; ты поможешь мне вести ишачка, нагруженного двумя корзинами, которые сердобольные поселяне обычно наполняют яйцами, хлебом, мясом и рыбою. Нельзя назвать это непомерными требованиями, не правда ли?
— Я буду делать все, что вам угодно, — отвечал я, — лишь бы вы не принуждали меня зубрить латынь.
Брат Хризостом (таково было имя старца-отшельника) не мог удержаться от смеха при виде такой наивности и вторично заверил меня, что не собирается препятствовать моим склонностям.
На следующий же день мы отправились за подаянием в сопровождении ослика, которого я вел на поводу. Мы собрали обильную жатву, ибо каждый крестьянин почитал за особое удовольствие положить что-нибудь в наши корзины. Один бросал туда целый каравай, другой — увесистый кусок сала, третий — фаршированного гуся, четвертый — куропатку. Короче говоря, принесли мы домой провизии больше чем на неделю, что свидетельствовало о неотменном уважении и любви, которую поселяне питали к братцу-пустыннику. Правда, и он приносил им немалую пользу: помогал советом, когда они к нему обращались, возвращал мир семьям, где царил раздор, и выдавал замуж крестьянских дочерей, тяготившихся безбрачием; узнав, что двое богатых крестьян поругались между собой, он приходил их мирить; кроме того, он держал у себя лекарства против тысячи всяких болезней и обучал особым молитвам женщин, желавших иметь детей.
192
Детский приют.