Страница 39 из 67
— Что сие значит, ваше сиятельство? — спросил Миша. — Я что–то не возьму в толк, зачем пиита воедино связал Александров храм со святыми Борисом и Глебом, да еще напоследок добавил, что оные святые нисходили к нам в помощь?
Щербатов только очами чуть улыбнулся, а лицо его ни единым мускулом, ни единою морщинкою не выдавало, что этот вопрос как раз и позволяет ему эффектно поднести обещанный сюрприз.
— «Александров храм» — это Александро — Невский монастырь, где ты, наверное, не раз гулял. Существует предание, что монастырь поставили на том самом месте, где перед сражением Невского со шведами воин Александра Ярославича, по имени Пелгусий, увидел во сне двух первых русских святых — Бориса и Глеба, которые сказали ему, что торопятся на помощь своему сородичу, то есть князю Александру.
— А разве Александр Невский был им сородич? — еще более удивляясь, спросил Миша.
— Был, — ответил князь.
И Миша заметил, что и самые малые искорки веселья совершенно угасали в его очах, а на смену веселью вспыхнула в глазах его гордость, ибо Щербатову и Невский, и оба святых тоже были роднёю.
— Однако ж сегодня не о них идет речь, а о ваших родственниках, — снова чуть улыбнулся князь. — И вот здесь–то могу заверить вас, что именно от сего Гаврилы Олексича и идет род ваш. Однако потом линия ваша в летописях, мне известных, прерывается, для того чтоб возникнуть потом снова.
Внук Гаврилы Олексича — тоже Гаврила — получил прозвище Прокша. Сие уповательно происходит от имени Прокопия. А «Прокопий» по–гречески означает — «Схватившийся за рукоять меча».
Надобно заметить, что предки наши просто так прозвищ не давали, и, стало быть, ваш Прокопий либо был вспыльчив, либо храбр.
Я бывал в Новгороде и хорошо помню, что все Прокшиничи похоронены в церкви Спаса на Нередице. Внук же Прокши, именем Федор Александрович, получил прозвище Кутуз, а сие слово по–татарски тоже означает «Вспыльчивый» или даже «Бешеный», что, уповательно, также о нраве его свидетельствует. А правнук Прокши, Василий Ананьевич, получил прозвище Голенище. Надо думать, был Василий длинноног, оттого и дали ему такое прозвище. От них–то, Федора Кутуза и Василия Голенища, и пошли дворяне Кутузовы и Кутузовы — Голенищевы.
Был Федор Кутуз от Гаврилы Олексича колено четвертое, а Василий Голенище — колено пятое. Дальше потомки Кутуза и Голенищева служили великим князьям московским, всегда честно ополчаясь на их недругов.
В летописях встречал я и Кутузовых, и Голенищевых — Кутузовых, кои были верными слугами и Василию Васильевичу Темному, внуку Димитрия Донского, в борьбе его с Шемякою, и Василию III Иоанновичу — отцу Иоанна Грозного. В седьмом колене, считая от Гаврилы Олексича, стали и Кутузовы, и Голенищевы окольничими, а в восьмом один из них — Федор Юрьевич, по прозвищу Щука, — стал даже боярином.
В девятом колене три дочери Андрея Кутузова породнились со знатнейшими боярскими родами России: одна была замужем за боярином князем Федором Андреевичем Куракиным, вторая — за князем Василием Федоровичем Телепневым — Оболенским.
Третья его дочь — Мария — повелением Иоанна Васильевича Грозного стала женою последнего царя Казанского Едигера — во святом крещении Симеона.
Еще через четыре колена появился на свет и отец ваш — Матвей Иванович, а в колене четырнадцатом и вы сами, господин капитан, и братья ваши — Андрей, Логин и Семен.
— А ты, — обратился князь к Мише, — стало быть, колено пятнадцатое сей славной фамилии.
Ларион Матвеевич встал, весьма польщенный тем, что довелось ему услышать.
— Не знаю, как и благодарить вас, князь, — произнес он с почтительностью и сугубою признательностью.
— Ад хонорес, капитан, ад хонорес, — проговорил Щербатов и, спохватившись, что собеседник его может не знать латыни, тут же и перевел: — Ради чести, единственно ради чести. — И с тем папку с листками отдал Лариону Матвеевичу.
После чего батюшка наклонил голову и обменялся с князем крепким, дружеским рукопожатием.
Щербатов проводил их до двери и, перед тем как расстаться, почтительно раскланялся.
Миша вышел с отцом на Невскую першпективу. День был все так же хорош. Отец и сын переглянулись и угадали, что идти домой им вовсе не хочется, а охота погулять еще.
Ларион Матвеевич улыбнулся и предложил:
— Пойдем к Александрову монастырю да и прогуляемся по бережку Невы, где предок наш Гаврила Олек–сич римлян сокрушал.
Миша ответил отцу благодарной улыбкой и спросил:
— А отчего это нынче князь с нами был столь любезен?
Батюшка усмехнулся:
— Когда в первый раз пришел я к нему, был я князю почти неведом, оттого и встретил он меня сообразно сему обстоятельству. Ну а ныне, когда знает он, с кем Дело имеет, то и поступает уже по–иному, согласно
новым знаниям своим: и бояре у нас в роду были, и окольничие, и царям, хотя бы Казанским, мы по крови родня. А главное — понял князь, что верою и правдой служат Голенищевы и Кутузовы России вот уже полтыщи лет и были всегда бранною десницей отечеству своему. Как было не поклониться этаким почтенным сюжетам!
7
И еще одну встречу Миша запомнил на всю жизнь. Произошла она осенью того же, 1755 года.
Батюшка вернулся из поездки на Урал, где велено было ему инспектировать крепости линий елецкой и оренбургской.
И как всегда бывало, когда после разлуки с детьми оказывался Ларион Матвеевич дома, брал он с собою Мишу и других детей и отправлялся на прогулку по городу, чтобы рассказать и объяснить нечто полезное и интересное.
Так и прежде ходили они за город, и отец показывал Мише водяные и ветряные мельницы и объяснял, как они устроены. Во время прогулок рассказывал он и о строительстве мостов и каналов, и об устройстве плотин и запруд, и о создании трактов и организации почтовой и ямской службы, и о многом ином, что относилось до инженерного дела, строительства и архитектуры.
На сей же раз Семен был болен, а девочек батюшка не взял, сказав, что ныне прогулка будет сугубо мужской.
День был ясный. На деревьях серебрилась паутина, листья отливали медью и золотом, на высоком, синем, резком для Петербурга по чистоте небосводе плыли белые облака, тоже редкие для осени, когда едва ли не каждый день стояли недвижно серые низкие тучи, цепляясь порой за шпиль собора Петра и Павла, что стоял в крепости на Заячьем острове.
Как и всегда в летние и погожие ранние осенние месяцы, Петербург являл собою огромную строительную площадку. Нелегко было поставить большой город, к тому же имперскую столицу, на болотах, песчаных отмелях и затопляемых и весною и осенью островах. И все же упорство и мастерство народа превозмогло все.
Отец и сын перешли по наплавному мосту на Васильевскии остров, а оттуда через узкую протоку — к крепости.
В это лето в Неве стояла высокая вода, и батюшка стал вспоминать о страшном наводнении 1724 года, коему сам он был свидетелем, а также и о еще более ужасном — 1715‑м, о чем ему доводилось лишь слышать от старожилов.
Тема эта не была для него отвлеченною материей — он строил каналы, кои главным образом предназначались для укрощения стихии, когда взбесившаяся Нева вырывается из берегов и пытается превратить Петербург в каменный град Китеж, как известно из легенды, утонувший в озере.
— Нельзя сказать, что Санкт — Питербурх заложен на благоприятном месте, — говорил он Мише, пока шли они к крепости. — Живем мы на натуральном болоте, да еще прорезают его Нева и четыре немалых ее рукава: Нева Большая и Малая да две Невки — тоже Большая и Малая. А рядом залив, и берег у залива совсем низкий, под воду уходящий, да и далее на восток повышается сия платформа лишь у Литейного двора да у Александрова монастыря, а так — сплошное болото средь водной стихии. А ну, изволь, попробуй поставь здесь город. А ведь поставили. И на то несмотря, что и на полсажени сухую яму, где ни копни — не выкопаешь, сразу же вода выступает.
Ларион Матвеевич помолчал немного, а потом произнес, печально вздохнув: