Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 7 из 11

Потом меня из дома выгнали, о главных тайнах предпочли шептаться без меня. Поэтому никаких подробностей не было. Бабушка всю дорогу домой молчала, поджав губы. В таком настроении мы очень бодро дошагали до нашей деревни. Бабушка тут же принялась звонить моим родителям, приговаривая, что меня надо спасать. Они, как водится, к телефону не подходили.

Мне был выдан стакан молока и пакет печенья. Щедрость небывалая, к дождю.

– Ну, собирайся, – выдала мне под конец бабушка. – Поедем на Соловки.

И печенье сразу стало не в радость. Какие Соловки? С чего вдруг? Куда это бабушка собралась посередине лета, когда огород, когда дом, когда она в жизни никогда никуда? Одна новость другой была хуже – я и в город не собиралась, ни тем более на какие-то далекие холодные острова.

Мои новости Вичку огорчили. Она сыпала вопросами, а я ничего не могла сказать, потому что не понимала.

– А что же ведьма? Расколдовала? – не сдавалась Вичка.

Я пожала плечами. В фильмах это все выглядело как-то по-другому. Сегодняшнему действу не хватало антуража. Мышей, засушенных пауков и совы в углу. Глаза у колдуньи непременно должны гореть бесовским светом. А в момент расколдовывания я должна биться и выть. Ничего не было. Я просто сидела. Или лежала. Скучно.

– А сказала-то что?

– Что сглаз. А бабушка теперь хочет меня на Соловки отправить.

Вспомнила все – и поежилась. У меня слово «Соловки» стойко ассоциировалось с концлагерем, где держали в советское время политических заключенных, где валили лес, добывали что-то полезное. А когда все уже срубили и добыли, то копали канавы отсюда и до заката. А потом закапывали.

– На Соловки, на Соловки, – поддакивала баба Шура.

Мы сидели у Вички, поэтому баба Шура все слышала. Идти нам было некуда – Вичка теперь была привязана к постели больной бабушки.

– Была я там пять лет назад, – шептала баба Шура – болезнь ее хорошо прихватила, голос был еле слышен. – Надо ехать до Кеми, а оттуда по Белому морю на теплоходе два часа. В обители найти священника, отца Николая. Николая Кременевского. Он из наших краев. Он поможет. Сила у отца большая. Только не тяните. А то…

Как в лучших традициях: про «а то» баба Шура обещала в следующий раз поведать. А сейчас она устала. Вичка сверкнула глазами, как бы предрекая, что «следующий раз» вот-вот нагрянет. А пока она требует от меня подробностей. Договорились встретиться у памятника павшим в Великой Отечественной войне совсем вечером, когда бабушка уснет и Вичка освободится.

Выйдя от Вички, я сразу пошла к памятнику, потому что делать больше было нечего. Он стоит посередине деревни – белый обелиск, обнесенный черным заборчиком. На шероховатом камне выбиты имена погибших бойцов. Меня этот список всегда впечатлял обилием родственников. Были здесь Хрюпины В. Ф. и Д. М. – это, видимо, двоюродные братья. А дальше те же Хрюпины, но уже А. В., К.В, М. В. Братья. Вся семья полегла. Выглядело это страшно, особенно то, что они шли печальным столбиком. Или вот Дивов Г. Д. и Дивова З. Х. Ну, здесь понятно – муж и жена. Или мать и сын? Про вариант «отец и дочь» думать не хотелось. Пускай будут старые-престарые муж и жена.

Я стояла и жалела всех этих людей, которые здесь жили или пришли с ополчением. Они вставали передо мной как на фотографии. И у всех были осуждающие лица. Мне тут же захотелось плакать, но разреветься я не успела, потому что примчалась Вичка, гремя своим раздолбанным великом, и мы пошли на берег реки ждать темноты.

На той стороне, за ивами прячется белый камень. С Юлечкой. И угораздило же меня его найти.

Закат вовсю полыхал. Так же полыхали Вичкины глаза.

– Так что это было-то? – настаивала она. – Глюк? Как этот сглаз действует?





– Мозг переутомился, – предположила я. – Пока учишься, мозг работает в нормальном режиме, задачки там решает. А летом нагрузок нет, вот он и придумывает сам себе задачки.

Вичка с подозрением посмотрела на мой лоб.

– Ты что! Мозгу без работы только лучше, – скривилась она. – Нет ничего! Никакого сглаза, никакой Юлечки! Бабка моя заболела, потому что наломалась в огороде, вот ее и крючит. Не надо никаких Соловков. Мы своими методами тебя вылечим. Пойдем, как стемнеет, в избушку.

Это Вичка сильно польстила нашей развалюхе, назвав ее избушкой. Не избушка это, а кандидат на дрова. Но мы все равно пошли. Подготовились по-взрослому. Распустили волосы, натянули новые ночнушки, проследили, чтобы нигде не было никаких завязочек и узлов – ничто не должно стягивать, иначе связь с потусторонним не откроется. Поверх ночнушек натянули халаты, под них – треники. От крапивы. И все равно искололись жутко. Свечи немилосердно капали парафином на руки. Неверное пламя дергалось и все норовило погаснуть. Со стороны мы сами смахивали на привидений. Если местный дедок-призрак решит зайти сюда проведать свое хозяйство – испугается и сбежит без возможности вернуться.

Крапива! Крапива! Сколько же ее здесь! Мои бедные коленки! И вот наконец узкая покосившаяся дверь. Крыльцо с коричневой тумбочкой, на ней белый неопознанный прибор. Коридор с ходом на чердак. Услужливо прислонена лестница. Дальше две комнаты. В первой диван, на него заброшена еще одна коричневая тумбочка. Нижняя дверца распахнута, внутри тряпки. В следующей комнате сервант, диван, лавка с поднимающимся сиденьем и трюмо.

Мы дружно в этом трюмо отразились. Поставленные удачно зеркала отразились друг от друга, создав длинный коридор из наших свечей, частично нас и темноты. Мне показалось, что я увидела третью фигуру. Вздрогнула, оглянулась.

Никого не было. Вернее, были, но только мы. А еще много пыли, шорохов и непонятных звуков.

– Она пришла, да? – шептала Вичка, прижимаясь ко мне. – Давай ее сразу попросим, чтобы моя бабушка перестала болеть.

– Ага, а еще хорошего урожая картошки, – разозлилась я. – Тебе надо – ты и проси! И вообще – ты говорила, что ничего нет.

Мне с этой Юлечкой совсем не хотелось общаться. Поначалу все было, конечно, прикольно, а теперь не очень. Падающая с моста бабушка – не самое приятное зрелище. А поэтому самое время было это Юлечку прогнать.

Мы скинули халаты, сели у трюмо, закрепили на подставке свечи. Зеркала снова создали свой призрачный коридор. Мы уставились в него, мысленно формируя желание. Потому что давно доказано – мечты сбываются. Их надо только правильно произнести, понять, чего хочешь. Какой смысл вызывать дух Пушкина, если потом не знаешь, что у него спросить или попросить? Два часа шипеть в темноте его имя, чтобы узнать о погоде? Или когда будет контрольная? Или как к тебе относится Стрельцов? Все это можно и так узнать, без Пушкина. Для духа нужно особенное желание, самое-самое сокровенное, чтобы от души шло.

Я вспомнила, что в прошлый раз мне было дико интересно, что же это за Юлечка такая. Мы пытали тогда мою бабушку, бабу Шуру – ни в какую. Даже пацанов наших снарядили разведать – тишина. Взрослые прикрикивали и велели не лезть не в свое дело. Тогда мы полезли в дом. Перед зеркалом я задала свой вопрос. А чтобы вернее на него получить ответ, позвала Юлечку. И первый раз ее представила. Ну что она ходит в черном, что кенгурушница, что музыку слушает. И тогда же я подумала, что она вполне могла утопиться. Не случайно упасть, а специально на затон побежать. Что было это, конечно же, по весне, когда река разлилась. И что тело ее так и не нашли.

Мне и сейчас было интересно узнать, что произошло. Если Юлечка топилась, то наверняка бежала к речке и плакала. Проклинала кого-то там, обещала, что с того света всем покажет. И снова плакала.

Плакали. Негромко, с всхлипыванием. Я покрылась холодным потом, поняв, что Юлечка в доме и что она сейчас начнет меня душить.

Но рыдала не она, а дура Вичка. Слезы крупными градинами катились по щекам, из носа уже потекла сопля. А она жмурила глаза и слегка тряслась.

– Ты чего? – прошептала я. Страх внутри еще не отпустил, и с голосом было что-то не то.

– Не уезжай, а? – хлюпнула носом Вичка. – Чего я тут без тебя делать буду?