Страница 41 из 83
В донесении не для начальства даже, а для истории, поминается о том, что отбита булка хлеба и две колбасы… До какой же степени расстройства, нищеты и варварства дошла жизнь…
Если отбросить идеологическое лукавство и политическую демагогию, в которых народ не повинен, ибо в них повинна, так сказать, образованная его часть, интеллигенция, то ясно, что разбой в то время был в равной мере с обеих сторон. Но большее право на него имели все-таки повстанцы, так как не они его начали, они защищались от «преобразователей» жизни, защищали свой уклад, свое право на жизнь. «Преобразователи» же спекулятивно обращались к неопределенному, никому не ведомому светлому будущему, принося настоящее и людей, в нем живущих, в жертву, что само по себе дико, так как каждый человек, приходящий в этот мир, имеет право на достойную жизнь. И никакой лукавец не имеет права лишать его этого права. Никакие посулы светлого будущего здесь не в счет.
Да, такая логика уместна до и после безобразий, но никак не во время их, когда обезумевшие люди, давно забывшие причину распри, стреляют друг в друга… Тогда же действуют иные законы — законы выживания: кто кого первым уничтожит…
В ночь на 12 июня Рябоконь с группой своих сподвижников пришел в станицу Староджерелиевскую и напал на потребиловку, с целью сделать какие-то запасы, а главное — приодеться, так как за долгое время камышовой жизни повстанцы пообносились.
Сохранилось описание этого, нет, не подвига, а обычного набега:
«Разгар бандитизма находился в полном развитии. Весна 1923 г. После ограбления квартиры командира отряда ЧОНа т. Фурсы ему пришлось подвергнуться дознанию и ответственности за похищение у него 1000 штук патронов и выехать на дознание в г. Краснодар. Исполняющим должность командира остался т. Нетребко Е.К. Весь отряд в период указанного времени находился в лихорадочном состоянии, изнуренные бойцы частыми операциями и казарменным положением теряли всякие силы дальнейшей борьбы. Каждую ночь приходилось ходить по станице в ожидании налета. Часть бойцов разъехалась по степям на полевые работы, а в станице оставалось всего десять человек. В ночь под 12 июня 1923 г. мы, человек пять бойцов, походив с винтовками по станице, часов в десять разошлись по домам. Между тем необходимо отметить было самое тревожное положение.
Придя домой вместе с Нетребко, решили отдохнуть. Через пять минут были обстреляны три человека, шедших домой бойцов, но этой стрельбы мы не слышали. Оказывается, когда мы шли домой, бандиты даже нас видели. Обстреляв шедших бойцов на расстоянии пяти саженей, бандиты криком вызвали дежурного по исполкому под предлогом убрать раненых. С дежурным прибежали еще два человека тыжневых, но последних постигло бедствие. Бандиты приказали стоять смирно, потом по команде приказали оборвать на себе одежду и заставили бежать голыми.
Взяв с собою дежурного, вся банда (по показанию — численностью двадцать пять человек) направилась к квартире зам. ЧОНа Нетребко, где вместе с ним жил и боец т. Миргородский А.В. В том же здании находилась лавка ЕПО. Имея с собою дежурного, банда, предварительно оцепив весь квартал, принудила дежурного вызвать часового, который находился при ЕПО. Дежурный под силою оружия начал вызывать часового. Последний, узнав своего разводящего, открыл дверь. Банда беспрепятственно вошла в здание. Овладев дежурной комнатой, они начали предъявлять требования, почему нет оружия, света, почему часовые спят и т. д. Из этого было ясно, что они преследовали цель замаскироваться, якобы пришли проверить караул. Мы, еще не уснувши, сейчас же поняли, что в здании находится банда, ибо караул, кроме нас, никто не проверял. Схватившись с постели, предупредив мать, чтобы ни в коем случае не открывала, приготовились вступить в бой с бандой. Выругав часовых, главарь банды, как выяснилось после, сам Рябоконь, подошел к нашей двери и стал любезно просить, чтобы ему дали лампу, так как у них в комиссии нет света. На что мать ответила, что свету нет. Тогда он начал просить, чтобы открыли двери. Поговорив таким любезным образом и видя, что дело не увенчается успехом, он, заругавшись, приказал сторожам стучать в двери нашей квартиры, поставив сторожей спиной к нашей двери всех подряд, а по сторонам своих людей — с таким расчетом, что если с нашей квартиры последуют выстрелы, то убиты будут сторожа. Сторожа приступили к своим обязанностям стучать и просить открыть двери.
Сам Рябоконь, возвратившись в караульную комнату, находившуюся рядом с нашей, начал допрашивать сторожа: «Нетреб-ко здесь?» Сторож ответил, что нет. Бандит, заругавшись, сказал, что они сами видели, как Нетребко с наганом и Миргородский с винтовкой шли домой. После всего этого, видя, что не удается хитростью войти в нашу квартиру, бандит подбежал к нашей двери, начал с руганью требовать открыть ему двери. Видя, что это не помогает, бандиты загнали всех сторожей под диван, приступили к ломанию двери лавки ЕПО. Видя такой оборот дела, мы хотели открыть стрельбу, но потом решили, что лучше лежать, так как, забрав предварительно товар, бандиты начнут приступ на нашу квартиру и для этого решительного боя необходимо сохранить патроны. Кроме того, помощи ожидать было неоткуда. Все время грабежа вокруг всего здания и под каждым окном нашей квартиры стоял часовой бандит, пробовавший открыть ставню. Видя такое положение, мы решили, что приступ будет, и в случае невыдержки нужно было биться до последней капли крови, пустив себе последнюю пулю.
Бандиты, забравши весь товар в лавке, еще раз пытались войти в нашу квартиру, потребовали открыть двери, или двери будут разбиты, но, видя, что это не помогает, услышав усиленный лай собак, в это время часовым бандитом передано какое-то известие, благодаря чему бандиты решили оставить нашу квартиру, спешно удрали, предупредив сторожей не вылезать из-под дивана в течение двух часов. Лавка была ограблена, после чего никакого товару не оставалось, двери и денежный сундук были разбиты».
Новый смысл борьбы Рябоконя вовсе не исключал каких-то прямых столкновений с властью, хотя он их и избегал. Но ведь вести борьбу без столкновений и жертв в то время было невозможно.
4 октября 2002 года золотым осенним днем я заехал в станицу Новониколаевскую к Любови Петровне Булах, у которой, как я узнал, останавливался, приезжая из Англии, внук бывшего председателя исполкома хутора Лебедевского В. К. Погоре-лова Василий Матвеевич Погорелов. Но он в тот год на Кубань не приезжал. Узнал, что Василий Матвеевич Погорелов оказался за границей вынужденно. Его в числе других молодых людей вывезли в Германию как рабочую силу. Так он там и остался…
Л.П. Булах дома не оказалось, она была у соседей на похоронах. Я пошел к тому двору, где уже заканчивались поминки и люди расходились, удрученные трагедией — смертью близкого и хорошо им знакомого человека. У двора на мотоцикле с коляской сидели мужики, и один из них, мой ровесник, сказал:
— Я могу рассказать, кто такой Рябоконь. Вот здесь, на этом вот перекрестке улиц Ленина и Лермонтова, он убил моего деда. Вот мать сейчас выйдет, она вам расскажет.
Яков Казимиров, Мина Щербаков и Константин Боровик патрулировали ночью улицы, охраняя станицу от набегов бандитов. Повстанцы столкнулись с ними, возникла перестрелка, в результате которой они были убиты. Так они защитили свою станицу…
Старушки Надежда Миновна, 1923 года рождения, дочь Щербакова, и Тайса Константиновна, 1924 года рождения, дочь Боровика, были младенцами, когда погибли их отцы, на том самом перекрестке, на котором, через восемьдесят лет, я их теперь встретил. Конечно, для них Рябоконь был бандитом. Это и понятно, что им какой-то Рябоконь, если погибли их отцы…
Яков Казимиров — отец Маруси Казимировой, которая в 1929 году вышла замуж за сорокалетнего Тита Ефимовича За-губывбатько. Мать Маруси была поварихой у Тита. Он ей занял денег, а потом и сговорились, что она выдаст за него свою дочь.
Светлые старушки, согбенные, с клюками, идущие жалкой стайкой по золотой осенней улице станицы, приветливо помахали мне вослед, прощаясь. Больше их, наверное, я никогда не увижу. Встретимся на том свете…