Страница 25 из 83
Услышав о такой активности Власа, повстанцы написали ему и указали место встречи. Влас Порфирьевич снял с бандитского письма две копии и послал: одну — в Четвертую выездную сессию в Славянскую, а другую — в Екатеринодар в Кубчерот-дел ОГПУ. Оттуда он получил отношение за номером 1392 и подписями самих товарищей Соркина, Никольского и Бартин-кова. Ему разрешили вести переговоры с бандитами, желающи-но ми раскаяться перед советской властью, коим гарантировалась полная свобода.
Но одному встречаться с бандитами было боязно, и тогда, Влас убедил бывшего предисполкома станицы Староджере-лиевской товарища Скалозуба на переговоры отправиться вместе. Они поехали на хутора Чебурголя, где провели хуторские и квартальные собрания. Там Власу и удалось выявить Акули-ну Луценко, замеченную в связях с бандитами. После беседы с ним она согласилась быть проводником в камыши. Но случилась ошибка — она повела Власа со Скалозубом не к тем бандитам, от которых он получил письмо, а совсем к другим. Может быть, действительно перепутала, а возможно, и преднамеренно.
И вот зашло солнце, и наступила тьма. Акулина повела энтузиастов борьбы с бандитизмом на переговоры. По пути она, эдак, игриво панибратски, видимо забыв, что он — заместитель председателя исполкома, спросила:
— Влас, а ты не боишься?
И от этой ее игривости и плутовского тона у него что-то вдруг похолодело в душе, на какое-то краткое время Влас вдруг почувствовал, что есть некий иной мир человеческих отношений, совсем не тот, в котором пребывал он. Но это мелькнувшее в сознании озарение он подавил силой воли, всецело занятый исполнением своего добровольного долга.
При этом Акулина загадочно улыбнулась и Влас понял, что его жизнь находится в руках этой девушки.
Конечно, Влас ответил, что он никаких бандитов не боится. А может быть, так написал потом в воспоминаниях.
Дойдя до хутора Васильченко, Акулина приказала парламентерам остановиться и ждать до тех пор, пока она не вернется. Она скрылась в темноте и вообще куда-то пропала. Больше ее не видели. Спустя минут двадцать раздался мужской голос, приказавший идти вперед. Шагов через сто их остановил окрик: «Кто идет?» и лязганье затворов. Их окружили вооруженные люди и куда-то повели. Пройдя с версту, остановились, сели в траву. Начался допрос.
— Зачем пришли? Кто прислал? — начал спрашивать один из повстанцев. При этом так быстро задавал вопросы, что они не успевали отвечать.
Влас поначалу испугался. Но потом, взяв себя в руки, начал объяснять, что пришли они на основании письма, но, видимо, не туда попали… Даже стал сочувствовать бандитам, полагая, что таким образом разлагает их морально, как вы, мол, страдаете в камышах, кормите комаров и пиявок… Молодой Гурий Ма-мыч уже было заколебался — не вернуться ли в станицу, но человек, который вел допрос, окоротил:
— А ты что нюни распустил? Слышишь, собаки лают. Они пришли вдвоем, а там, может быть, засада.
На это Влас заметил, что засады нет, и они вполне могут их перебить.
— Наше дело думать всяк, — ответил допрашивающий.
Так проговорили они целую ночь. А потом допрашивавший сказал, что он не выйдет и не советует им больше ходить в камыши.
Власа Ткаченко со Скалозубом довели до Смолянского ерика и отпустили. При этом Гурий Мамыч, обращаясь к кому-то по имени-отчеству — Савва Федорович — стал просить, чтобы его отпустили домой. Тот, кто вел допрос, сказал, чтобы Гурий передал винтовку и уходил. Оказалось, Савва Федорович — это Буряк, а тот, кто вел допрос, — сам В.Ф. Рябоконь.
Вернувшись из плавней, Влас Ткаченко написал воззвание к бандитам, отвез его в партком, в станицу Славянскую, где текст утвердили и отпечатали в типографии. После этого он получал переказы от своих станичников, находившихся в камышах, которых и вывел. Это были В. Ганыч, Я. Старцев, П. Васильченко, Н. Кучеря, С. Регинский. Вывел он и Михая Шевченко, который стал активным борцом с бандитизмом, но был кем-то убит.
Позже, когда многие скрывавшиеся в плавнях люди вернулись в станицы и в камышах остались только повстанцы, когда, собственно и началось своеобразное рябоконевское сопротивление, ни о каких агитаторах, посылаемых в камыши, не могло быть и речи. Тогда стали подсылать в банды своих людей, сотрудников ОГПУ, но В.Ф. Рябоконь их безошибочно разоблачал.
Свои воспоминания о героическом прошлом Влас Ткаченко написал на основании предписания командира чоновского отряда в станице Староджерелиевской Якова Моисеевича Фурсы.
Написал уже позже, в 1925 году, когда с бандитизмом было покончено и все люди по хуторам и станицам, как он и мечтал, занялись мирным трудом. В конце он сделал приписку: «Продолжение следует, если понадобится». Никаких его других воспоминаний найти в архиве не удалось. Видно, то, о чем он вспоминал, никому не понадобилось. Да и действительно, зачем и кому они нужны, если с бандитизмом в Славотделе было покончено…
РАЗГРОМ
Оставленный в приазовских плавнях во главе партизанского отряда особого назначения хорунжий Кирий полагал, что открытая вооруженная борьба еще далеко не закончилась, что положение на Кубани еще может измениться. Стоит только возбудить людей, внушить им, что исход борьбы еще не решен, и они поднимутся на новое, теперь уже окончательное сопротивление безбожной власти. И он своей террористической деятельностью довольно активно способствовал этому. А в новом десанте на Кубань он нисколько не сомневался. Он резонно полагал, что не может жизнь человеческая держаться на каких-то вымороченных, диких идеях, что этому рано или поздно наступит конец. О том, что спасение может прийти не в результате открытой вооруженной борьбы, а в итоге какой-то иной деятельности, об этом он не мог догадаться ни по своему образованию, ни по образу жизни простого казака-воина. Он считал, что необходимо численное увеличение отряда, не подозревая, что совсем скоро ему придется сокращать отряд, поскольку укрыться в плавнях обычному воинскому подразделению становилось невозможно.
Сохранилась хроника повстанческой деятельности отряда Кирия, отличающаяся какой-то нервностью, исступленностью и уже явной обреченностью, не учитывающая новой ситуации, сложившейся после неудачного улагаевского десанта. Ведь население края в массе своей сочувствовало повстанцам, поддерживало их, но в то же время вступать в открытую вооруженную борьбу с новой властью не хотело. То есть, чувствуя правоту повстанцев, не верило в установление справедливости таким вот партизанским способом. Да и время открытой вооруженной борьбы уже безнадежно миновало. Этого и не понимал Кирий, продолжая настаивать на постоянных налетах на хутора и станицы, чтобы держать новую власть в страхе. Сколько может длиться и чем завершится такая борьба, он и сам не знал, тем более не мог объяснить это своим сотоварищам.
Итак, 15 сентября отряд Кирия совершает нападение на станицу Гривенскую и хутор Лебедевский, получив известие, что туда прибыл карательный отряд пехоты. В два часа ночи Кирий, разбив отряд на группы, обстреливает Гривенскую. А группа в пять человек во главе с В.Ф.Рябоконем, услышав стрельбу в Гривенской, обстреливает хутор Лебедевский. В здание исполкома, находившегося в хате Павла Пухиря, бросают две бомбы, которые не взорвались. Обстреляны еще четыре дома, в которых находились красноармейцы. В четыре часа утра группа возвращается на бивак. А в пять часов в расположение отряда прибывает есаул Рыбалка со своим отрядом численностью двадцать три человека, восемнадцать из которых были конными. В этой группе находился доктор Лахно. Рябоконь с хутора Лебедевского привез фельдшера Тараса Диденко. Отряд достиг обшей численности пятидесяти девяти человек.
Через пять дней Кирий высылает пятнадцать всадников на мельницу Тихоненко в хутор Могукорово-Гречаный, где забирают триста пятьдесят пудов муки. Там же была разоружена и раздета милиция.
25 сентября отряд из тринадцати человек под командой самого Кирия нападает на станицу Новониколаевскую, где обезоруживает охрану и бросает бомбу в дом Коструменя. А 30 сентября отряд Кирия в полном составе решает сделать налет на станицу Степную, куда отправляется через хутор Волошкивку. Но в этом хуторе отряд столкнулся неожиданно с ротой красных. Было убито семь красногвардейцев.