Страница 18 из 83
Михаил Федорович объявился, дал о себе знать только через многие годы. Жил он теперь в Сербии. Там у него была новая семья, двое сыновей. После Великой Отечественной войны от него пришло первое письмо. Тогда он и прислал фотографию, на которой был с такими же, как он, эмигрантами. О возвращении в Россию речь не шла. И не потому, что ему не разрешили бы возвратиться, просто он понимал, что у него сложилась другая жизнь, оставить которую, как и первую кубанскую, он уже не мог. Но чем старше он становился, его все чаще терзала невыразимая тоска о когда-то оставленной родине. В письмах Вишневецкий писал, что хочет лишь узнать, как живет Варвара с детьми, только увидеть их. Ему казалось, что однажды произойдет чудо, и вся непоправимость случившегося, угнетающая его, пройдет как тяжкий, дурной сон, освободит измученную воспоминаниями душу.
Сколько раз ему снился родной хутор, слышался шелест камыша, сколько безмолвных бесед он провел со своей Варварой. Он находил веские аргументы в свое оправдание, и они действительно были. Но от этого душе его не становилось легче. Сколько раз Михаил Федорович представлял детей своих. Они виделись ему такими же малыми, какими он их оставил. Время на родине для него остановилось навсегда.
Теперь мне пишет с хутора Лебеди Улита Михайловна Зо-лотько, младшая дочь Михаила Федоровича Вишневецкого, которой уже за восемьдесят лет. Когда после войны от отца пришло письмо, где он писал, что хочет видеть их, но не может приехать, поскольку болен, его старшая дочь Евдокия Михайловна порвала письмо, не читая. Сказала: «Маленьких нас оставил, а теперь нам не нужен». И все было кончено…
Если бы было куда написать письмо, я сообщил бы о том, что произошло после того, как Михайло Вишневецкий покинул хутор, и о чем он так никогда и не узнал. Но теперь, когда его нет на свете, писать некому и некуда. Из всего его семейства оставшаяся теперь только Улита Михайловна сообщает, что после того, как отец оставил их, они жили с матерью на Лебедях: «Когда мама заболела, ее повезли на подводе в станицу Красноармейскую в больницу. По пути следования в их подводу угодила машина. Одна машина на всю Красноармейскую и та столкнулась с подводой. Было это в 1930 году. Мама умерла и похоронена в станице Красноармейской».
Довез дед Харитон Молодцов Варвару Гавриловну Вишневецкую до больницы, но уже в безнадежном состоянии. Там он ее и схоронил. И вернулся на хутор с пустой подводой. Дети остались одни. Их забрал на воспитание брат Варвары Гавриловны Аврам Гаврилович Короткий. Но там они были как в наймах. Невзлюбила их тетка, заставляя батрачить с утра до вечера.
Старшая дочь Евдокия Михайловна умерла в 1992 году. Сын Есип пропал без вести во время Великой Отечественной войны. Немцы взяли его для того, чтобы показал проходы в лиманах, но он так и не вернулся. То ли ушел с ними, то ли они его не отпустили.
Улита Михайловна вырастила восьмерых детей — Евдокию, Анну, Нину, Якова, Веру, Виктора, Ивана и Валентину. Пятеро из ее детей оказались в Москве. С Ниной Яковлевной и Валентиной Яковлевной, внучками Михаила Федоровича Вишневецкого, мы встретились в Москве, тем более что Нина Яковлевна, моя ровесница, как оказалось, живет неподалеку от меня, у станции метро «Кантемировская».
Нина Яковлевна — женщина деловая и предприимчивая. Как я понял, хороший мастер-закройщик, она на все эти смутные годы в России с 1991 по 1998 год уехала в Америку, в город Бо-каритон, штат Флорида. Ее принцип жизни прост и безыскусен: «Я буду жить так, как хочу, той жизнью, которая мне нравится». Ее дочь Евгения — призерша конкурсов красоты, и сын Михаил, теперь уже Майкл, живут и учатся в Америке. А женщина она действительно обаятельная — кареглазая, чернявая, общительная. Что-то, видно, перепало ей из древнего рода Вишневецких. Но это все уже вроде бы и не имеет никакого отношения к судьбе Михаила Федоровича, так неожиданно для самого себя покинувшего навсегда свой родной хутор.
Он так и остался не прощенным ни своей женой Варварой, ни детьми. А внуки, похоже, уже не понимают и не чувствуют всей глубины и жгучести той давней трагедии. А о том, что трагедия их деда все еще не завершилась и продолжается, когда его самого уже нет на свете, и может каким-то краем в любой момент задеть их, это ведь совсем неочевидно…
Какое мне дело, казалось бы, до тех странных событий, происходивших уже почти век назад на хуторе Лебедевском? Какое мне дело до тех людей, которых уже нет на свете, жизнь которых уже не переиначить? Что мне до них, никогда их не видевшему, чья жизнь была так же быстротечна и мимолетна, как и моя… Но почему тогда они припоминаются мне, каким-то невероятным образом встречаются, зачем-то воскресают из дремучего небытия… И почему так тревожат меня, о чем пытают и что я хочу через них узнать и постичь? И узнаю ли?.. Но если это, вопреки всему, каким-то немыслимым образом сохранилось, убереглось, удержалось в памяти — значит есть в нем какой-то, пока непостижимый нами смысл. Ведь удерживается в памяти обычно то, что необходимо, без чего действительно не обойтись.
СУПРЯГА
Имя человеку никогда на Руси не давалось произвольно, но сообразуясь с общим мировым и народным порядком, не иначе как заглядывая в святцы. Потому имя и оказывается столь тесно связанным с его судьбой. Даже произвольно данное, оно все же обладает таинственным и магическим свойством влиять на судьбу человека. То же самое происходит и с фамилиями, которые образовывались самыми причудливыми и прихотливыми путями. Человек обычно всей своей жизнью подтверждает смысл своего имени.
Федор Васильевич Супряга, как впоследствии и его дети, оправдал свою фамилию полностью. Ведь Супряга — значит совместная работа, взаимопомощь, чуткость и отзывчивость. Жил он на хуторе Кирпили. В молодости служил в Тифлисе. Тогда к нему и приезжала его жена Татьяна Ивановна. Сохранилась фотография, сделанная там же. На эту фотографию невозможно и теперь, спустя век, смотреть без восхищения и некоторой зависти. Сколько человеческого достоинства, сколько уверенности в самом виде Татьяны Ивановны, стоящей подле мужа своего…
После службы отец отделил Федора Васильевича в станицу Гривенскую. Купил сыну подворье, снабдил всем необходимым для хозяйства. Там его, урядника, избрали атаманом станицы. Он атаманствовал и вел хозяйство, а Татьяна Ивановна занималась детьми. А нажили они их восемь душ: старший Александр 1899 года рождения, Петр, Антонина, Дмитрий, Екатерина, Андрей, Николай, Дарья…
Федор Васильевич завел в Гривенской большой сад. А еще он любил цветы, поэтому все подворье было усажено сиренью.
Остатки его сада сохранялись до Великой Отечественной войны. Внуки еще помнят, как во время войны в саду маскировались пушки, катюши, а солдаты рубили яблони на дрова.
Федор Васильевич и Татьяна Ивановна в очень пожилом возрасте умерли почти одновременно, когда в 1920 году красные подходили к Гривенской. Умерли, как вспоминает теперь внук, от переживаний за детей своих. Их сирень отцвела как-то нежданно и быстро…
В августе 1920 года Александр Федорович Супряга, понимая всю опасность, грозящую ему, как сыну атамана, решил уйти в отступление. Зануздал коня, одел казачью форму и зашел в хату, попрощаться со своими малыми детьми. Но дети, догадавшись в чем дело, подняли крик. Со слезами вцепились ему в ноги, спрашивая: зачем ты нас бросаешь? Плача, умоляли его, не оставлять их одних. И тут дрогнуло сердце Александра Федоровича. Он снял форму, разнуздал коня. Форму и оружие спрятал в сарае, а на дверях хаты написал мелом, крэйдой: «Осторожно — тиф!» Сам упал на пол в хате и долго лежал неподвижно, неизвестно о чем думая.
Когда красные вошли в станицу, в хату к нему никто не зашел, но обыскали сарай и нашли форму. Выбросили ее в ерик, а по станице поползли слухи, что Супрягу утопили. Когда же революционный пыл у неистовых преобразователей жизни несколько поостыл, Александр Федорович занялся хозяйством, построил новую хату. А когда началась коллективизация, сдал безропотно в колхоз лошадей и инвентарь. Колхоз был рыболовецкий и назывался именем Крупской.