Страница 61 из 122
— Ты, насколько можно судить, прекрасно обходишься уговорами, кофе и коньяком! — и жена указала на пустую бутылку на подоконнике.
— Ну, как не стыдно говорить такое! Тут у нас была устроена конспиративная квартира.
— Где никто не поднимал трубки: я звонила тебе каждое утро и каждый вечер. Я так переволновалась, ты же обещал приехать навестить, — на этот раз в ее голосе звучали более мирные нотки.
— Не знаю даже, вправе ли я рассказать тебе все…
Этот отлично нацеленный удар окончательно пробил броню недоверия. Жена нахлобучила мальчишке на голову шапку и подтолкнула его к дверям.
— Иди, детка, поиграй во дворе, нам с дедушкой надо поговорить.
Мой рассказ превратился в настоящую инсценировку, потому что в самый напряженный момент — я как раз добрался до профессорского звонка, — дверь распахнулась и в квартиру вошли Аспа и Силинь. Неприкрытая нежность их друг к другу развеяла остатки подозрений моей жены. К тому же возник повод отведать привезенные из деревни домашний хлеб и мясо, открыть банки с грибами и ягодами.
Только поздно вечером я вспомнил о своем долге литератора и попытался представить, что чувствует сейчас преступник и как он готовится к событиям завтрашнего дня, ради которых он насиловал и убивал.
* * *
Сколько он не выходил из дому? Этого он не знал, потому что не считал дней. Не ходил и на работу. И, даст бог, никогда больше не пойдет. Надо только дождаться утра. А потом дотерпеть до вечера. Но страшно болела голова. Нет, правду говоря, пока еще только ныла. Давление постепенно поднималось, словно кто–то накачивал ему в мозг воздух. Все больше и больше, пока голову не начнет разрывать на части. От одной лишь мысли об этом сжималось сердце. Надо найти кран и открыть, тогда снова станет хорошо. Он сможет свободно вздохнуть и нормально соображать. Все встанет на свои места, возникнет внутреннее равновесие. Исчезнет тревога, будоражащая сознание и заставляющая злиться по мелочам. Душа наполнится желанным теплом, оно проникнет во все поры. Как в ту ночь в лесу, когда он выстрелил в своего преследователя. Вместе с пулей вылетела и болезнь, перешла в другого. В тот миг враг превратился в друга. Хоть бы он снова встал и навек унес с собой его беду…
Он понимал, что это пустые мечты. Поэтому даже не подошел. Он не сомневался, что попал в сердце. Не зря же месяцами, годами тренировался в стрельбе. С того дня, когда в подвале покойной тещи, в сундуке, нашел завернутый в промасленную бумагу пистолет. Когда кончились привезенные тестем патроны, он раздобыл другие. Но пули застревали. Уговорить слесаря не удалось, пришлось самому подпиливать и подгонять. Тут же в погребе, куда после смерти старого майора никто не заходил. Родила бы жена сына, тогда они пропадали бы внизу вдвоем. А так он ходил туда один. Так и подохнет, когда нагрянет припадок посильнее. Уже дважды он приходил в себя после обморока на сыром полу подвала. Но об этом вспоминать не следует. Такие мысли только ухудшают самочувствие и приближают начало кризиса.
Да и зачем ломать ноющую голову, о чем? О завтрашнем дне? До него надо еще дожить — без врачей, которые могут упрятать в больницу. И без новых жертвоприношений, из–за которых можно угодить в тюрьму. Раньше, когда он не знал другого выхода, он бил жену. Однажды почти задушил дочь подушкой — ее нытье терзало барабанные перепонки, доводя до безумия. Теперь семья от него ушла. Жена нашла работу в районном городке и уехала. Забрала с собой все, и даже, приезжая в командировку, ночует в другом месте. Оставила только стол со стульями, раскладушку и всякий хлам в погребе. Хорошо хоть, что не взяла телефон. Вряд ли у него хватило бы сил добраться до автомата и оттуда позвонить профессору. Разговор принес облегчение. Растерянность старого кретина оказалась чудодейственным лекарством. Взволнованное дыхание, доносившееся с другого конца провода, ослабило сжимавший голову обруч. Завтра старик прибежит, это как дважды два. С деньгами. И можно будет, наконец, наладить старый трофейный мотоцикл, уже бог знает сколько лет ржавеющий в подвале. Не понадобится больше трястись в автобусе или электричке, где он всегда чувствует себя словно в западне. Уже по дороге в лес отстанут ядовитые шипы, терзающие мозг. Но сейчас, куда кинуться сейчас, чтобы спастись от безжалостной боли?
Мысли путались. Самое страшное было в том, что он знал средство, но боялся применить его. Последними остатками здравого смысла он приказал себе не выходить из квартиры и не вызывать «скорую помощь». Этих людей он избегал. Двух раз в больнице хватит ему на всю жизнь. В первый раз был смысл стараться: лучше месяц в больнице, чем еще целый год в армии, где пришлось избить сержанта, чтобы вырваться в лес. Во второй раз его упрятала туда жена, которую ему не удалось сделать достаточно покорной, и ее любовники мстили ему, как могли, — инсулиновыми шоками и другими адскими ухищрениями. Уже из–за одного этого не следовало выходить на улицу: если он свалится там, непременно примчится карета, с белыми дьяволами.
Беспокойство ломилось наружу. Левая щека дергалась. Он так стиснул зубы, что челюсти свело судорогой. Он принялся без конца расстегивать и застегивать рубашку — чтобы только перестали дрожать руки. Чем занять их? Как задержать бесцельно блуждающий взгляд? Как остановить кружащиеся каруселью стены?
Он доковылял до стола. Не открывая глаз, дрожащими пальцами нащупал в ящике рисовальный блокнот, акварельные краски, кисточку. А что если поможет увлечение юности?.. Наугад выдавил из тюбика длинную змейку краски и лишь тогда решился взглянуть. Черная. Тем лучше! Не имеет значения, что в тот день и река, и небо были голубыми — то был самый черный день в его жизни… Черная краска ложилась на бумагу неоднородными пятнами, серела там, где оказалось больше слюны, и чернела, словно вар, там, где кисточка скользила по сухим местам.
Следующий тюбик он выбрал уже сознательно. Возник коричневый треугольник с вытянутой вверх вершиной, черточка мачты, склонившаяся почти горизонтально: тонущий корабль. Все яснее становилось содержание картины: бледная пена — поверхность разбушевавшейся реки, мрачные пятна — штормовые облака, желтые квадраты — безнадежно пустынный берег. Кисточка двигалась все уверенней. Получились даже искаженные страхом лица тонущих, их простертые руки. На переднем плане, на гребне обрушивающейся волны, барахтается мальчик лет десяти…
Да, это был он. Родители уже исчезли в пучине. Еще и сейчас в ушах звучали их отчаянные крики, смешивавшиеся с воплями других тонущих. Да, суденышко, на котором их в то воскресенье везли на экскурсию, опрокинулось, когда на него хлынула толпа нетерпеливых пассажиров. Да, многие погибли. Но на этом сходство заканчивалось. То утро было солнечным, река спокойна, набережная полна людей. В воду летели спасательные круги; люди, умевшие плавать, пытались спасти не умевших, на помощь спешили лодки, яхты, катера. Его кто–то вытащил на спине… Но детство осиротевшего не стало от этого светлее.
Возбужденный лихорадкой рисования, он схватил новый листок. Как изобразить одиночество, тоску, слезы? Может быть, оставить листок совсем пустым, чистым? Не поймут и высмеют — точно так же, как одноклассники смеялись над заикой. И отчаяние переплавилось в злобу. А злоба черна, как глухая ночь. Снова возник темный фон, на нем мужчины и женщины с белыми пятнами вместо лиц — дяди и тети, у которых он провел целых два года. Не хотелось вспоминать их черты. Да эти люди и не отличались один от другого. Все они хотели как можно скорее освободиться от болезненного ребенка со странностями, который любил упрямиться, а когда ему выговаривали за это, в истерике валялся по полу. Менялись опекуны, сменялись школы, а взрослым все еще казалось, что это дурной характер, а не болезнь. Когда, наконец, у него признали эпилепсию, было уже поздно лечить ее, и его направили в школу–интернат санаторного типа.
Слишком поздно… Эти два слова омрачили все его отроческие годы. Слишком поздно, чтобы вылечить, чтобы перевоспитать, чтобы привить ему любовь. Только учитель рисования считал, что еще не поздно, что еще ничего не потеряно. Пейзажи мальчика были мрачны, но, безусловно, талантливы. С отпечатком личности автора. Можно и так, — ободрял учитель, когда остальные в недоумении отворачивались. Но были правы те, кто считал эти рисунки зеркалом его души. Когда наступали черные дни, он плевал и на учителя рисования и задавал стрекача. Бежал куда глаза гладят. Укрывался в сараях, в оставшихся от войны блиндажах. И, как раненый зверь, старался забиться под землю, когда его настигал припадок. Слава богу, в лесу припадки случались редко.