Страница 31 из 40
Колпаков ответил не сразу, похлопал себя по карманам пятнистого комбинезона, как бы в поисках новых аргументов, сорвал с еловой ветки, невежливо влезшей в самый центр разговора несколько иголок, пожевал их передними зубами. Сплюнул.
— А вот не скажу!
— Ты и так уже сказал достаточно. Там, в вагоне, ты очень боялся, что подслушают, а здесь ведь за каждым кустом…
— Теперь уже все равно.
— Что, все равно?
— Если мы сегодня найдем «роддом»…
— Ну?
Поглядев на часы, Колпаков нервно огляделся.
— ГДе же профессура? Знаешь, Иван Рубинович, как–то у капитана «Ливерпуля»…
— Кого, кого?!
— Есть такая команда футбольная.
— Ах, футбольная, — слишком понимающе, кивнул генерал.
— Да, так вот, у него спросили, чем для него является футбол? Он ответил: «для некоторых это дело жизни и смерти, на самом деле, все значительно серьезнее». Не знаю, объяснил я тебе что–нибудь. Вон мелькнул он, наш белый халат. Пока он не подошел, скажу тебе еще вот что, товарищ генерал. Стало мне известно несколько фактов, из которых я сделал вывод, что буквально на днях должны состояться в Замке, в «роддоме» этого Замка третьи роды, понимаешь, Иван Рубинович, третьи! Сначала мальчик–гипнотизер, возможности которого нам не вполне известны, потом девочка, силы ее нам вполне неизвестны, и наконец, роды номер три. Кто может поклясться, что процесс не идет по нарастающей?!
— Но почему ты боишься, что будут нарастать с каждыми родами негативные, разрушительные качества? Да, этот, первый парнишка чудовище, но Владислав Владимирович говорил как–то, что девочка, по его сведениям, ангелоподобна.
Колпаков вмиг взбеленился, вплоть до пены на губах.
— Он что, видел ее, видел?! Сам видел?! И потом, что значит ангелоподобная? Значит, нечеловечна! Мальтиец вывел новую породу существ. Пойми, Рубиныч. Это не слегка мутировавшие из–за долгого употребления водки и кислоты людишки. Это существа, это не мы! Неизвестно, на что способные, неизвестно, чего желающие! Сначала бес, потом ангел, а дальше?
— Здравствуйте, Иван Рубинович, здравствуйте, полковник.
— А, это вы профессор?
Герой романа «Пир», молодой человек по имени Иннокентий, оказавшись в психиатрическом санатории (трепет дополнительного интереса пробежал по моему слонопотамному телу), решил обмануть реальность. Вместо того, чтобы просто бежать из медицинской тюрьмы (что было очень просто сделать), он задумал изгнать из себя болезнь, если таковая вообще имеет место. Внешние стены санатория являются для него стенами только до тех пор, пока он сомневается в своем здоровье.
Меня поразили две вещи. Сначала — сходство ситуаций, его и моей. Чуть позднее, сама возможность сходства. Оказывается, я не на сто процентов отличен от обыкновенного, хотя и не вполне нормального человека. Этот Иннокентий, на протяжении сотен страниц пытался выяснить, а не псих ли он. Переходил каждые несколько минут от уверенности в себе, к вере во врачей и таблетки. Если разобраться, мои сомнения того же рода и порядка. По крайней мере, я тоже могу перейти, например, от мрачного осознания своей полной, неизлечимой монструозности к состоянию сомнения — а так ли оно на самом деле? Нет, я не надеялся в конце концов оказаться просто человеком. Нет, я, конечно, не человек. Человек (это слово уже навязло у меня в зубах, но его абсолютно нечем заменить, удовлетворительным синонимов нет) не может одним словом причинить другому человеку печеночную колику. Но, вместе с тем, как много из свойственного людям, не чуждо мне.
Вот что этот Иннокентий пишет: «Условия голодания были громоздки, соблюсти их в больнице — представлялось трудновыполнимым. Каждое утро клизма, непрерывные прогулки на свежем воздухе, несколько литров кипяченой воды в сутки, каждый вечер душ… Организм, перестав получать пищу извне, получившись три дня — на третий день затухают натуральные пищевые рефлексы — верблюжьим приемом под названием ацидотический криз, переключается на питание своими внутренними запасами. В топке этого особого пищеварения горят накопившиеся в клетках отложения, все внутри них становится чисто, эластично, как и было задумано природой. А то, что было случайно вжовано, всосано и запуталось среди ясных природных струн, извлечется наружу и канет в заслуженном небытии… Иннокентий имел слишком много объектов для внимания внутри себя. Действительно там, в родной глубине, появлялось все больше такого, за чем можно было наблюдать. Новые ощущения возникали внезапно и тускло искрились в теплом космосе его тела. Он был очень внимателен и не упускал мельчайших движений. Мареововидные волны слабости перемещались туда–сюда, водопады тошноты низвергались в диафрагмы, начались постоянные кожные предрассудки — когда волосы встают дыбом, пупырчатые предчувствия холода».
Я испытывал в точности эти самые ощущения.
«Есть хотелось сильно, и с каждым часом все сильнее. Пределов росту этого желания не было. Тело временами казалось просто слабой надстройкой над внезапно открывшейся бездной голодающего пространства. Гулко, прохладно… Точнее не скажешь! Да, холод. Источник его — желудок. Холод был продуктом желудка, и в особенности страдали от него конечности. Они тяжелели от него. А желудок почти пел, он низвергал и низвергал эту отрицательную силу–холод.»
Несмотря на то, что на дворе стоял август, я мерз. Этому способствовала вползающая с улицы сырость, непрекращающегося дождя.
«Прекрасно действовал душ, вода — мягкий, внятный носитель тепла, вода на время вселяла свою текучую природу в оставленные без дела сосуды и ткани».
Но вода не только благо, она умеет не только лелеять, но и мучить.
— Кипяченая, она с каждым глотком обнаруживала все большую инородность. Как будто организм по своей чистоте обогнал воду и ее, в общем–то почти отсутствующий запах бил в ноздри, и казалось, что всякое вещество, пусть даже и кипяченая вода — всего лишь падаль чего–то более подвижного и чистого».
Именно, именно, именно.
«Первые дни это балансирование на тепловой грани. Организм осознавался сонмом непонятно чем и как примирявшихся сил. Тошноты и мрения, водовороты судорог и болезненные ощущения пустоты. Геометрической ясности не было в противостоянии тепла и холода в объеме организма, по столь сложному рисунку взаимодействовали эти самые чувствительные противоположности. Призрак математической гениальности теснился в мозгу Иннокентия, когда он размышлял об этом».
«Сон, против ожидания, стал тревожнее и неустойчивее и не доставлял былого облегчения. Иннокентий, прикрывшись прохладным одеялом, не плыл теперь в пространстве, где обмирает тело и тают одна за другой оболочки, прикрывающие сознание. Теперь комочек сознающего «я» терялся в хаосе процессов, вырвавшихся из тисков физического здоровья. Первым, что осознавалось по утрам, была слабость. Она была схожа с пустотой. Он ощущал части своего тела по отдельности, росло количество ноющих пропастей между этими частями. Раньше тело было все целиком, было центром, теперь стало периферией и даже неизвестно чего. Трудно было заставить себя встать. Иннокентий применял усилие воли, но оно включалось не с первого раза. А включившись, воля делала свое дело несколько грубо, неодинаково влияя на те части тела, на которые обязана была влиять одинаково. Пищеварительный монстр (монстр! монстр!), который агонизировал в организме Иннокентия, временами трепетал так, что у юноши темнело в глазах. Тогда он ложился, ожидая, что это животное тошноты, привычно поворочавшись в грудной клетке, уляжется».
Это мои, мои ощущения на третий–четвертый день голодания, только записанные так подробно, как я бы не смог. Я был благодарен этому выдуманному Иннокентию и тому, кто его выдумал. Вот кто, наверное, настоящий монстр, хотя он наверняка не испепеляет людей взглядом, живет с тихою супругой, наплодил детишек. А может, спился. Хотя, вряд ли. Слишком много в тексте попыток заковыристостью стиля, особого рода позерства. Такие не способны на бескорыстно романтический образ жизни, слишком любят себя, обожают любоваться извивами своей необыкновенной психики, но не забывают от интересах тела и его положении среди прочих тел.