Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 171 из 210



Потом вдруг неожиданно глаза старика широко раскрылись под кустистыми бровями. Он проснулся сразу.

И в тот же миг Кэш взметнул вверх руку. На его висках блестели капли пота. Он взметнул вверх руку и так и не опустил, будто хотел поддержать что-то.

А Ливви не шелохнулась. Как будто кто-то ей шепнул: «Подожди», и она ждала. И хотя глаза ее горели под немигающими веками, но раскрытые губы горестно застыли, руки повисли как плети, и стояла она между распростертым на постели стариком и задыхающимся от волнения парнем, напряженная и обособленная, сама по себе.

Первым изменилось лицо Соломона. Это было старое, суровое лицо, лицо болезненное, но, словно под маской, за ним вспыхивало оживление, то спрячется, то промелькнет, то вдруг выскочит, то исчезнет — каждый раз опять исчезнет. В нем мерцала какая-то тайна, и глаза его звали ее разгадать. Эту тайну Кэш охотно выбил бы из него одним ударом своей неугомонной руки, и Ливви не успела бы пролить ни слезинки. Но Кэш только стоял, взметнув руку вверх, в то время как легчайшего жеста, даже дуновения хватило бы, если бы он только знал, как переправить старика через преграду, отделявшую его от смерти.

Что-то мешало взвинченному щеголеватому Кэшу нанести удар, и мешало ему если не тусклое мерцание, таинственно озарявшее изможденное и дряхлое лицо старика, то, уж наверное, чувство стыда при мысли, что сильный и крепкий мужчина может дожить до поры, когда его нельзя ударить без предупреждения. Кэш опустил руку и отступил, став сзади Ливви, как шалунишка школьник, на чью голову нежданно-негаданно вдруг надели бумажный колпак[47].

— Молодые не умеют ждать, — сказал Соломон.

Ливви вздрогнула всем телом и, заливаясь слезами, нагнулась за водой и протянула мужу стакан, но он ее не видел.

— Итак, вот он явился, молодой мужчина, которого ждала Ливви. Что ж, я вам не помеха. Я не помеха. Вот только поглядел я на этого молодого мужчину, оказывается, я его знаю давным-давно, еще с тех пор, как он родился прямо на хлопковом поле, а потом он рос у меня на глазах, Кэш Маккорд, и вымахал наконец здоровенный парень, вымахал и заявился ко мне в дом — оборванный и босой.

Соломон неодобрительно кашлянул. Затем он крепко зажмурился, и его губы зашевелились, словно он читал псалмы.

— Когда Ливви выходила замуж, ее муж кое-чего уже добился в жизни. Он заплатил немалые деньги за свой участок. Когда он привез к себе в дом жену, он устлал листьями платана землю от повозки до порога, и жене его не пришлось касаться земли ногами. Он внес ее через порог в свой дом. А потом он состарился и уже не мог поднять ее, а она осталась молодой, как прежде.

Плач Ливви вторил его словам, как тихая мелодия, подтверждая все, что он говорил. Его губы стали двигаться беззвучно, или, может, Ливви слишком уж бурно рыдала, заглушая его речи, в которых он, наверно, пересказал всю свою жизнь. А потом он сказал:

— Да простит бог Соломону все его большие и малые грехи. Да простит бог Соломону, что он женился на совсем юной девушке и не пускал ее к родне и к сверстникам, которые ее дожидались.

Затем он поднял правую руку и протянул стоявшей около кровати Ливви свои серебряные часы. Он покачал ими у нее перед лицом, и она затихла, слезы перестали капать. Несколько мгновений, как всегда отчетливо и мерно, тикали часы в его гордо поднятой руке. Ливви взяла их. Тогда он опустил руку на одеяло; тогда он умер.

Ливви вышла из комнаты, где лежал покойник. Вместе с ней, крадучись, почти бесшумно, вышел Кэш. Он проскользнул как тень, только блеснули по полу ярко начищенные ботинки да зеленое пушистое перышко сверкнуло в шляпе, словно огонек. В гостиной он упругим прыжком бросился к Ливви, будто длинный черный кот, схватил за талию и закружил вокруг себя, наклоняясь к ее лицу все ближе.

В первое мгновение Ливви не двигала рукой, в которой держала часы Соломона. Затем пальцы медленно разжались, она вся обмякла, и часы упали на пол. Только их тиканье звучало в тихой комнате, и почти сразу во дворе громко запела какая-то птица.



Они кружились и кружились по комнате, приближаясь к сверкающему проему открытой двери, потом он остановился и встряхнул ее. Она замерла в его трепещущих руках, покорная, как наседка. По двору летали иволги, блестело солнце на всех бутылках, заковавших деревья, а среди голых миртов бурной яркостью весны светилось молодое персиковое дерево.

Золотой дождь

(Перевод Л. Беспаловой)

Это была мисс Сноуди Маклейн.

Она приходит за маслом — не хочет, чтоб я заносила его, хоть мне и всего-то дорогу перебежать. Ее муж ушел как-то из дому, а шляпу оставил на берегу Биг-Блэк-Ривер. А ведь лиха беда начало, вот оно что.

А там бы пошло-поехало, и, чем бы это у нас в Моргане кончилось, одному Богу известно. Раз Кинг такое выкинул, чего бы и другим с него не собезьянничать. Так вот, оставил, стало быть, Кинг Маклейн новехонькую соломенную шляпу на берегу Биг-Блэк-Ривер, но кое-кто здесь думает, что он подался на Запад.

Сноуди убивалась по нему, честь по чести, как и положено по покойнику убиваться, и никому из тех, кто поближе к ней, не хотелось думать, что он с ней так обошелся. Только долго ли такой игре можно подыгрывать? Да хоть до скончания века. А я иной раз еще чуть бы чуть и не удержалась, отвела бы душу, хоть и с прохожим: он ведь никогда больше не увидит ее, да и меня тоже. А как же, могу и масло пахтать, и разговаривать. Миссис Рейни меня звать.

Вы видели, она собой недурная, а что у нее морщинки вокруг глаз — так это она щурится, чтобы лучше видеть. Она, хоть и альбиноска, а в дурных никогда не числилась — при такой-то тоненькой, все равно как у младенчика, коже. Кое-кто говорил, мол, Кинг смекнул: пойдут у них дети, и не миновать ему выводка альбиносов — оттого он в бега и ударился. Нет, я так не скажу. А я вам скажу — нравный он. И не из тех, кто наперед рассчитывает.

Нравный и бешеный, и не одна я так считаю. И вот, стало быть, женился он на Сноуди.

Многие, кто и похуже, не насмелились бы: умишка не хватило бы. Хадсоны, они хоть и богаче Маклейнов, только не такие деньги были, что у тех, что у других, чтобы пересчитывать или там трястись над ними. В ту пору уж точно. Дом на хадсоновские деньги был построен, и построили они его для Сноуди. Счастливы были за нее незнамо как. А теперь возьмем Кинга: он всегда все делал напоказ, ну и женился тоже напоказ — то не женился, не женился, ну а тут решился, а отступаться не в его характере — для него первое дело фасон держать. И другой резон у него был: «Слышите, плевать мне на вас всех от Морганы до самого Маклейна, — так я его понимаю, — возьму вот и женюсь на этой красноглазке». «Вот те на!» — мы аж рты пораскрывали. А ему, поганцу, только того и нужно. Сноуди, она смирная да ласковая, другой такой не найти. Хотя смиренницы, они не из сговорчивых, но ему, всезнайке, тогда это было невдомек. Да, господин хороший, она как заартачится, с ней нипочем не сладить. А дети его, тут многие так говорят, покамест в сиротском доме растут, а уж сколько тех, о которых он и не знает, повсюду раскидано — и не счесть. Зато, как воротится домой, он уж Сноуди холит. Уж он ее лелеет. С самого начала такой обычай завел.

А вы не замечали, что так оно и бывает? Обходительных, их и надо опасаться. Он на нее и не шумнул ни разу, а потом возьми да и уйди из дому. И если б один только раз. Прежде чем ему тогда вернуться, он долго пропадал. Она всем рассказывала, что он, мол, на воды лечиться поехал. А в другой раз он год с лишним, а то и два, да нет, почитай что три, пропадал. Покамест он пропадал, я двоих родила и еще один помер. Вот оно как, и на этот раз он ей весточку послал: «Встретимся в лесу!» Да нет, не то чтобы велел, а позвал: «Давай встретимся в лесу». И когда встречу надумал назначить — посреди ночи, вот когда. И Сноуди пошла в лес и не спросила даже: «С какой еще стати?», а я уж Фета Рейни всенепременно бы спросила. Они ведь как-никак муж и жена, а раз так, чего бы им не сесть рядком, не поговорить ладком в тепле да в уюте у себя дома, а то и на пуховой перине не понежиться. А ведь и так могло выйти — ты приходишь, а его нет. Только, стало быть, если Сноуди пошла к нему, не сомневалась ни минуты, мне и подавно надо рассказывать, а сомнения свои при себе оставить: я ведь Сноуди люблю. По ее выходит, что они в лесу встретились и обоюдно решили, как лучше.

47

Колпак, надеваемый ленивым ученикам при всем классе.