Страница 8 из 107
И так, значит, шли мы, все дальше и дальше, по пустынному, огромному, под серым небом, Павловску, через парк, по холмам и снова по парку.
И конечно, теперь, когда я уже знаю, что будет дальше и что — вернее: кого — мы встретили (встретим…) в глубине одной, очень длинной, бесконечно раскрывавшейся перед нами и вдруг, когда мы встретили, наконец, увидели, наконец, его — вернее: ее — закрывшейся, запахнувшейся за нами аллеи, — все это: и эта аллея, по которой мы шли, и пожелтевшие липы, и желтые листья, и далекие очертанья дворца, и пруд, оставшийся где-то внизу, и скамейки, и статуи, и вся эта наша поездка (в Павловск: волшебное место…) — все это кажется мне теперь простым приближением к ней, еще не названной, но уже — почти — появившейся; тогда же (думаю я теперь…) все это было, конечно, само собою, само по себе; и мы просто шли, очень медленно, по раскрывавшейся перед нами аллее; и он, Макс, улыбался, шагая; и я уже ни о чем — в свою очередь — ни о чем, быть может, не думал; и отделяясь от меня самого, какие-то — уже почти не мысли, быть может, тихо звучали рядом (рядом со мной, рядом с Максом…), завершая самих себя, замолкая; и когда мы увидели ее, наконец — завершились, замолкли; и она, сидевшая на скамейке, подняла голову, и посмотрела на нас, приближавшихся к ней, и снова ее опустила; а мы все шли и шли, очень медленно, по этой бесконечной, осенней и темной аллее, все приближаясь и приближаясь к ней, уже появившейся; шли так же медленно, долго, как мы шли с ним когда-то, навстречу друг другу, в какое-то, отчасти похожее на этот день, темный и пасмурный, пасмурное и темное утро, в августе, в начале всего; и было так же тихо, совсем тихо вокруг; и она, Соня, тихо сидевшая на скамейке… вот так (думаю я теперь…) — вот так, вот так мы и кружим в пространстве.
Мы кружим в пространстве, сближаясь и расходясь, проходя мимо и оборачиваясь: — и так же медленно, долго шли мы — в обратную сторону, и было все так же тихо, совсем тихо вокруг, и только темный гравий аллеи поскрипывал у нас под ногами, и тихо шуршали листья: — и когда мы подошли к ней — с другой стороны, и она, Соня, вновь подняв голову, посмотрела на нас, на меня и на Макса, на Макса и опять на меня, аллея, до сих пор раскрывавшаяся, распахивавшаяся перед нами, запахнулась, исчезла, оставив нас, значит, втроем, в глубине этого пасмурного, тихого и темного дня, в парке и в Павловске, среди сомкнувшихся, над нами и вокруг нас, деревьев.
Макс, подойдя к Соне, напомнил ей об их кратком — печально-кратком: сказал он — знакомстве.
— Вы меня, конечно, не помните.
— Нет, отчего же, я отлично вас помню… и помню тот вечер, на море, два года назад.
И тут я заметил вдруг — и он, Макс, тоже, конечно, заметил — и тут мы оба вдруг заметили — книгу, лежавшую у нее на коленях; и сказав Максу, что она его помнит, узнав его, улыбаясь, но с еще как будто замедлившим, не поспевшим за нею удивленным выражением лица, глаз, она положила ее, обложкой вверх, на скамейку: — и это, к нашему собственному удивлению, оказался некий роман, отлично известный Максу и отлично известный мне: одно из тех, весьма немногочисленных сочинений, в которых — при полном несходстве — я видел, и вижу, некое тайное, необъяснимое, скрытое, и все-таки несомненное для меня соответствие — моей собственной (так думаю я теперь…) еще только приближающейся к осуществлению истории (если это история…) — моему собственному, если угодно, роману; — роман, который я перечитывал и вчера, и сегодня, который я беру сейчас в руки — вот сейчас: шум прибоя за дюной — перелистываю, снова откладываю (я привез его, конечно, с собою: среди прочих — немногих — втайне связанных с моей историей книг…).
— Как странно, что вы читаете его здесь, — сказал Макс (не глядя на Соню…) — именно здесь.
Он не смотрел на нее; он смотрел лишь на этот роман, в столь хорошо нам знакомой, белой с черными полосами обложке; Соня же, не глядя ни на роман, ни на Макса, ни на меня, медленно, тихо, я так и не понял откуда возникшей в ее руке, сухой и сломанной веткой чертила, на темном гравии, тонкие, сплетавшиеся, расходившиеся, бесконечные линии.
— И все-таки странно, что вы читаете его — именно здесь. Он чем-то похож, не правда ли, на этот парк… со всеми его аллеями… ручьем, дворцом на холме.
— Еще более странно, — сказала Соня, — что вы его — тоже читали. Мне казалось, — она подняла голову, посмотрела на Макса, — мне казалось, кроме меня самой, его вообще никто не читал.
— О нет, я читал, я много раз читал его. Мне дал его, кстати.
Я, живущий теперь здесь, на берегу моря, на краю мира, дал его некогда Максу.
— Ах, вот как.
Макс представил меня.
Мне же, в свою очередь, посоветовал прочесть его тот, уже упомянутый, но еще не введенный мною на эти страницы персонаж моей, если угодно, истории (моего собственного, если угодно, романа…), с которым он, Макс — вот так мы и кружим в пространстве — встретился, повернув обратно, объяснившись со мною, ранним утром, морозным и зимним, в трамвае с обледеневшими стеклами.
— Да, вы правы, — говорила, тем временем, Соня, — в нем есть, действительно, что-то от этого парка… со всеми его холмами, аллеями. И он так же меняется. Он меняется непрерывно.
— Он проводит линии, очерчивает пространство.
— Он сам создает свои предпосылки… полагает свои границы — и тут же снимает их.
— Он как будто приближается — втайне — к чему-то.
— В нем есть, значит, некая приблизительность.
— Но вместе с тем, — сказала Соня, — в нем есть и некая безусловность, сравнимая, может быть.
— С безусловностью этих деревьев.
— Этих холмов.
— Этого дворца, наконец, от холмов, деревьев — неотделимого.
И рассмеявшись, она встала со своей скамейки, я помню; и по вновь распахнувшейся перед нами, липовой и темной аллее, мы пошли, все так же медленно, к этому — от холмов, деревьев неотделимому — безусловному, с каждым шагом приближавшемуся дворцу; и прошли, я помню, по внешней его галерее; и обошли его, я помню, кругом; и спустились по лестнице; и пошли вдоль ручья; и после многих мостиков дошли, я помню, до круглого, с колоннадой — Соня, войдя в нее, исчезла, появилась опять — павильона; и отдалившись, за пожелтевшими кронами, то исчезал, то вновь появлялся дворец; появлялись, исчезали беседки, решетки… и только в поезде, по дороге обратно, я попросил у Сони, взял в руки этот — в белой, с черными полосами, обложке — вот он — втайне связанный с моим собственным романом — роман; и открыл его, я помню, где-то в начале; и где-то в конце; и Макс — мы сидели с ним рядом, Соня напротив — сказал ей, что — вот, еще неделю назад мы были с ним, как он выразился, не очень далеко от тех мест, где, некогда, они и познакомились с Соней; и она спросила, где именно; он ответил; и снова, но теперь уже в другую, разумеется сторону, проплывал за окнами день, серый и пасмурный; и я снова думал, наверное, о моем — моем собственном, если угодно, романе, об этом медленном — так думал я, может быть — со всеми его поворотами, изменениями, смещениями перспективы — здесь, теперь, начавшемся, наконец-то, движении… и смотрел, конечно, на Соню — вспоминавшую, вместе с Максом, подробности их знакомства: печально-краткого: вновь сказал Макс… и только в поезде, не без удивления, узнал я, что — как и мы — она жила — и живет: сегодня утром я получил от нее письмо — там, в том, огромном, таинственном, невероятном, покинутом мною городе — в Москве: скажем просто — куда — на другой день встретившись возле Исаакиевского и на третий возле Казанского, я помню, собора — куда мы и возвратились: втроем, дня через три.
7
Как все это странно, в самом деле. Уже без всяких сомнений весна; уже цветет, повсюду, сирень; уже зимние вещи забыты, спрятаны в шкаф; уже та прозрачная влажность в воздухе, легкая дымка, которая, в самом начале лета, так удивительно напоминает, на мгновение, об осени; уже то дерево, на которое он, Макс, смотрел когда-то, утром и вечером, обрело свои прежние, парящие, зыбкие очертанья.