Страница 83 из 141
— В таком случае не очень-то практичен твой дар, — пошутил подросток.
Эрмин понимала, о чем говорит Киона. Ее сводная сестра часто являлась ей, чтобы сообщить об опасности или несчастье. Она смогла также показаться Тошану, когда тот был в Европе, участвуя в движении Сопротивления.
— Никто не будет тебя наказывать, Киона, — сказала она, — но больше так не делай. Я ужасно перепугалась, когда Фебус вернулся сюда один, без седла. К тому же, по утверждению доктора, Шарлотте не грозила серьезная опасность. Просто поднялась температура после родов.
— Хорошо то, что хорошо кончается, — подвел итог Тошан. — Кстати, нужно сходить туда и забрать седло и упряжь. Мукки, идем со мной, заодно прогуляемся.
Они вышли из дома, со смехом подталкивая друг друга. Все в очередной раз отметили их невероятное сходство. Мадлен улыбнулась:
— Яблоко от яблони недалеко падает!
Акали кивнула первой, затем послышался одобрительный хор голосов. Успокоившись после долгих часов волнений, Эрмин сообщила, что на ужин следует устроить маленький пир.
— Жареная форель и оладьи! И суп!
Приготовление ужина оправдало ожидания молодой женщины, которая могла наконец приступить к своей роли хозяйки дома. Шарлотта, еще очень ослабленная, получила целый поднос еды, из которой осилила лишь половину. В этот вечер все улеглись рано, освободившись от мучительной тревоги, терзавшей их в течение двух дней.
Положив голову на плечо мужа, Эрмин лежала с мечтательным видом. Они открыли окно, снабженное москитной сеткой: ночь была ясной и звездной. Из леса, окружающего их дом, доносились тысячи едва уловимых звуков: хруст веток, слабые крики, уханье совы. На берегах Перибонки обитало множество животных и птиц. Супруги давно привыкли к этим ненавязчивым ночным концертам.
— Зря Онезим сказал своей сестре про увечье Адели, — наконец произнес метис.
— Она все равно рано или поздно узнала бы об этом. На самом деле Шарлотта нормально отреагировала. Я думала, она впадет в отчаяние, но нет. Для нее главное, что ее дочь жива.
— И это правильно.
Тошан нежно прикоснулся к ее губам. Она ответила на его поцелуй. Они оба лежали обнаженные, больше жаждущие нежности, чем удовольствия.
— Ты устала, Мин, — прошептал он ей на ухо. — Тебе нужно отдохнуть — со вчерашнего дня ты не знаешь покоя. Завтра мы проведем время со своими детьми. Сходим все вместе на речку, искупаемся.
— О да… Я бы очень этого хотела. Я засыпаю, любимый. Разбуди меня на рассвете поцелуем…
Он взволнованно улыбнулся в темноте. Эрмин по утрам была ласковой, томной после сна, теплой и зовущей.
— Обещаю! — тихо сказал он.
В соседней комнате Мадлен молилась, стоя на коленях на лосиной шкуре, с четками в руках. Констан спал, посасывая большой палец, в маленькой деревянной кроватке.
«Спасибо, Господи, что уберег Шарлотту и ее ребенка. Спасибо, Пресвятая Богородица, что хранишь пас, бедных грешников. Мое сердце переполнено благодарностью за вашу доброту».
Индианка перекрестилась с меланхоличным видом. Она ежедневно проявляла терпение, доброжелательность, самопожертвование, но порой ее охватывали сомнения и глубокая грусть. Несмотря на свою нерушимую веру, Мадлен задавалась вопросом о правильности своего жизненного выбора. «Сколько еще я увижу женщин, рожающих прелестных малышей, зная, что мое чрево больше не будет носить ребенка? Я счастлива быть приемной матерью Акали, но никогда не забуду свою малышку, которая умерла вдали от меня, у сестер в Шикутими».
В ранней юности Мадлен была изнасилована одним из полицейских, которому поручили отвезти ее в пансион для индейских детей. Позже, еще подростком, родители выдали ее замуж за грубого и деспотичного мужчину из их народа. Опыт физической любви, агрессивной и болезненной, стал причиной ее повышенной набожности. Тем не менее ей до сих пор случалось мечтать о замужестве. «Я вполне могла бы найти мужа, — говорила она себе, натягивая длинную ночную рубашку из серого ситца, с застежкой на воротнике. — Я еще не старая, не уродливая. Но кто заставит мое сердце биться быстрее?»
Она легла, аккуратно натянув одеяло до подбородка, положив руки ладонями вниз по обе стороны от своего тела, которое никогда не дрожало под ласками. «Я так глупо влюбилась в Пьера Тибо десять лет назад, это было огромной ошибкой. Во-первых, он был женатым человеком, отцом семейства. Во-вторых, он уже тогда много пил. Мин утверждает, что сейчас он и вовсе опустился. Жена выгнала его из дома».
Индианка мельком вспомнила лицо Овида Лафлера. Тошан не так давно намекнул ей, что она могла бы попытать счастья с ним. Но, несмотря на свою обольстительность, образованность и преданность народу монтанье, Овид внушал Мадлен лишь искреннее уважение.
«Если бы я могла полюбить кого-нибудь из моего народа, такого же достойного и доброго мужчину, как Шоган! Брат мой, я даже не смогла с ним попрощаться… Он умер. Боже, прими его душу!» Она снова принялась молиться. Суматоха, поднявшаяся вокруг тяжелых родов Шарлотты, заглушила ее боль по безвременно ушедшему старшему брату. Но теперь та вернулась с новой силой. Уткнувшись в подушку, Мадлен зарыдала.
По другую сторону коридора Акали, Киона, Лоранс и Мари-Нутта только что задули свечу, которая освещала комнату, пока они укладывались спать. Четыре девочки наболтались вволю, расчесывая друг другу волосы. Большую часть времени заплетенные в косы или собранные в пучок, теперь они свободно струились по их плечам и спинам, облаченным в белые ночные сорочки. У каждой девочки была своя узкая железная кровать. Устав не меньше взрослых от тревожных событий дня, они пожелали друг другу доброй ночи и теперь хранили молчание, что не мешало бродить их мыслям.
Лоранс вспоминала вчерашнюю дорогу в машине Овида Лафлера: она могла часами любоваться его изящным профилем, поджидая момента, когда он бросит на нее взгляд в зеркало заднего вида. И какой взгляд! Его глаза были цвета молодой весенней листвы.
«Через три года мне исполнится шестнадцать, — подсчитала она, — в этом возрасте мама вышла замуж за папу. Овид намного старше меня, но меня это не смущает. Он такой красивый и умный!»
Она улыбалась, представляя себя в белом платье, с венком из цветов апельсинового дерева. «Он будет преподавать, а я — готовить ему вкусную еду. И рисование я не брошу. Я смогу продавать свои акварельные пейзажи и зарабатывать себе на жизнь. Конечно, сначала он должен влюбиться в меня. Он ведь до сих пор не женат». Ей бы хотелось, чтобы эти три года ожидания прошли скорее.
Акали не мечтала о том, чтобы стать невестой. Она хотела учиться, чтобы впоследствии обучать детей народа монтанье. Травма, которую она получила в мерзком пансионе, откуда ее вытащила Эрмин, не прошла без следа. Из-за этого она не доверяла религии белых и отдавала предпочтение историям бабушки Одины. Девочка видела себя стоящей перед классом в черной юбке и белой блузке, со стопкой учебников на столе. «Я буду доброжелательной, терпеливой и спокойной учительницей», — пообещала она себе.
Что касается Мари-Нутты, то она как раз спрашивала себя, чем займется в жизни. С тех пор как Овид Лафлер задал ей этот вопрос, она пыталась что-нибудь придумать. Но ее ничто по-настоящему не интересовало. «Я не хочу выходить замуж, рожать детей и заниматься домом, как говорит Иветта, важно поджимая губы. Нет, мне хочется остаться свободной, — думала она, покусывая ноготь большого пальца. — Я могла бы стать медсестрой… Нет, иногда бывает очень неприятно заниматься больными. Учительницей я быть не хочу, наверняка Лоранс выберет эту профессию, может, Акали и Киона тоже».
На самом деле Мари-Нутту не привлекали младенцы и дети в целом. Животные тоже ее не вдохновляли. «Чем же я буду заниматься?» — встревожилась она и схватила за руку Киону, лежавшую на соседней кровати.
— Эй! Кио! Скажи, ты случайно не видишь, кем я буду, когда вырасту?
— Не смей коверкать мое имя, Нутта! — рассердилась девочка. — И вообще, отстань! Я ничего не вижу. Ты довольна? Никем ты не будешь. Дай поспать!