Страница 66 из 141
Он пропустил ее слова мимо ушей и, обняв за плечи правой рукой, поцеловал снова, на этот раз более настойчиво. Властным движением он проник языком сквозь преграду ее маленьких перламутровых зубов. Несмотря на свое негодование, Эрмин на мгновение отдалась этому восхитительному поцелую, всколыхнувшему в ней непреодолимое желание. Но она почти тут же отстранилась.
— Вы пользуетесь моей нервозностью и уязвимостью. Это не делает вам чести. Дальше я пойду пешком, месье Лафлер.
Она быстро открыла дверцу и выскочила из машины. Овид смотрел ей вслед, радуясь, что вновь ощутил сладость ее поцелуя. Хорошо ее зная, он решил на время оставить ее одну.
Вскоре молодая женщина заметила внушительных размеров деревянную постройку, возведенную на берегу реки, нежное журчание которой переплеталось с птичьими трелями. Двое мужчин в безрукавках кололи дрова. Она окликнула их издалека.
— Простите, господа. Где я могу найти Марселя Дювалена?
Мужчина повыше ростом махнул ей рукой. Он был очень худым, с коротко остриженными волосами.
— Это я. Здравствуйте, мадемуазель.
Одетая в бежевый костюм и обутая в туфли на каблуках, Эрмин осторожно ступила в высокие заросли травы, в которых кое-где виднелись кусты роз и полевые цветы. Появление столь красивой и элегантной женщины в таком месте выглядело несколько неожиданным, и это читалось на лицах Дювалена и его товарища.
— Вы заблудились? — спросил последний. — У нас здесь нечасто бывают гости.
— Если бы эта молодая особа заблудилась, она бы не спрашивала меня, Овила. Чем могу вам помочь?
Смутившись под пытливым взглядом собеседника, Эрмин тихо призналась:
— Я была близкой подругой Симона Маруа и долгие годы соседствовала с его семьей. Прочитав письмо, которое вы прислали его отцу, я решила с вами встретиться, месье.
— Зовите меня Марселем. Идемте, я угощу вас лимонадом. Под навесом есть маленький столик. Мы сможем спокойно поговорить.
— О, я забыла представиться! Эрмин Дельбо.
Она протянула ему руку, которую он сжал со странным воодушевлением. Судя по всему, до войны Марсель Дювален был привлекательным мужчиной. Но его изможденное лицо еще хранило следы тяжелых лишений, а глаза помнили ужасы, свидетелем которых он стал. Все его движения выдавали чрезмерное возбуждение.
— Спасибо, что приехали, — сказал он, придвигая ей стул. — Присаживайтесь. Я схожу за стаканами и бутылкой лимонада: на охлаждается в речке. Потерпите немного, мадемуазель.
— Не беспокойтесь из-за меня, — ответила она, охваченная острой жалостью.
Эрмин вдруг подумала об Овиде, который, по всей видимости, решил дождаться ее в своем автомобиле. «По крайней мере, он не навязывает мне свое присутствие. Он всегда умел быть деликатным», — подумала она.
Мужчина по имени Овила продолжил свою работу. Держа в руках большой топор, он изо всех сил ударял им по толстому полену с темной корой. Этот ритмичный звук отдавался в теплом воздухе и немного успокаивал Эрмин. Вернувшийся Марсель застал ее мирно сидящей с задумчивым видом на своем месте.
— Вот. В августе в этих краях всегда хочется пить, — со смехом сказал он, обнажив испорченные зубы. — Итак, вы приехали сюда от имени месье Маруа? Надеюсь, мое письмо не причинило ему слишком много горя.
Молодая женщина раздумывала, стоит ли сказать ему правду. Она взвесила все «за» и «против» и выбрала откровенность.
— По правде говоря, нет, Марсель. Мне очень жаль, но мы с супругой Жозефа Маруа не решились показать ему ваше письмо. Точнее, я уступила просьбам этой женщины, очень набожной и консервативной, которая опасалась реакции мужа. Когда-то Жозеф был моим опекуном, и могу вас заверить, что это суровый человек с весьма строгими моральными устоями. Господи, мне так неловко вам это говорить, но мы переписали ваше письмо, убрав из него все, что касается гомосексуальных наклонностей Симона. Я не горжусь своим поступком, поскольку я любила Симона и он открыл мне душу, рассказав, как страдает от своей непохожести на других. Я даже не знаю, получил ли он хотя бы маленькую порцию счастья на этой земле.
Эрмин не смогла сдержать слез. Она будто снова увидела Симона и услышала его признания в тот зловещий летний день, когда он пытался покончить с собой, потрясенный смертью своей матери.
— Не сердитесь на меня, Марсель. Симон был мне как брат. Я часто его утешала. Он обожал меня, и я платила ему тем же.
Дювален сел напротив и посмотрел на нее со скептическим выражением на лице.
— Я ничуть не удивлен, мадемуазель, — наконец ответил он.
— Мадам. Я замужем, и у меня четверо детей. Однако подобное обращение слышать всегда приятно.
— Хорошо, — отрезал он. — Мы говорили о Симоне Маруа. Еще одной жертве условностей, традиций и религии. Насколько я понял, никто, кроме вас, не знал о его наклонностях? Разумеется, мы же извращенцы, отбросы общества.
— Я так не считаю, поверьте мне! — воскликнула Эрмин. — Но множество людей, подобно Жозефу Маруа, привыкли делать поспешные выводы, основываясь на устаревших понятиях о нравственности. Уверяю вас, Марсель, я, по крайней мере, принимаю эти различия, всегда принимала. Симон был замечательным парнем, добрым, забавным, активным и преданным.
— Можете добавить к этому — очень смелым, поскольку нужно обладать невероятным мужеством, чтобы спровоцировать собственную смерть, спланировать и сыграть все так, как сыграл он в этом жутком месте, где не существовало понятия человечности. Мы были подопытными кроликами, неодушевленными предметами, которые использовали, прежде чем бросить в газовую камеру. И если я написал месье Маруа, то только для того, чтобы сообщить ему, что его сын бросил вызов эсэсовцам и сумел выскользнуть из их цепких лап.
Дрожа всем телом, Марсель Дювален пробормотал:
— Я был свидетелем таких чудовищных вещей, что теперь мне приходится принимать снотворное, чтобы уснуть, и изнурять себя физической работой.
Молодая женщина отметила худобу его запястий и плеч. Она была так взволнована, что ей стало стыдно за свой пышущий здоровьем вид.
— Я читала статьи о лагерях смерти, это ужасно. Вы побывали в настоящем аду. Боже, как мне вас жаль!
— Оставьте Бога в покое, мадам. Он не защитил своих детей в эти кровавые годы. Я потерял веру в Бухенвальде, веру в человека и в Бога. Тем не менее я вернулся, я выжил и теперь пытаюсь пробудить общественное сознание. Этого никогда нельзя забывать, никогда!
Он стукнул кулаком по столу. Эрмин согласно кивнула.
— Что вы можете рассказать мне о Симоне? — тихо спросила она.
— Немногое. Лично я с ним не общался. Мы жили в разных бараках. Я заметил его сразу, как только попал в лагерь. Он был красивым — точнее сказать, еще красивым, — несмотря на сильную худобу, бледность и схожесть со всеми этими призраками в полосатых брюках и куртках, которые каждое утро отправлялись на тяжелую работу. Нас заставляли дробить камни. Это был бесполезный труд, понимаете? Совершенно бесполезный! Мы работали под надзором капо[26] и солдат, которые, держа наготове ружья, были готовы убить самого слабого или самого дерзкого. А еще там были эти проклятые псы, натасканные бросаться на обладателей розового треугольника и впиваться зубами в… Да, Симон Маруа умер, как герой, не дав использовать себя для отвратительных экспериментов, которые проводили нацистские врачи, не дав осквернить и унизить себя. Я помню об одной детали. Знакомый заключенный сказал мне, что молодой квебекец — так его все называли — разыскивал некого поляка, Хенрика, который был его любовником на ферме до того, как их обоих отправили в лагерь.
С мокрыми от слез щеками Эрмин устремила благодарный взгляд в чистое голубое небо. Возможно, Симон, ее дорогой Симон, все-таки познал счастье взаимной любви.
— Спасибо вам огромное, — слабым голосом произнесла она. — Простите меня еще раз за то, что я осмелилась изменить содержание вашего письма. Но мне кажется, что Симон не хотел бы, чтобы отец узнал правду, его правду.
26
Заключенный концлагеря, выполнявший функции надзирателя.