Страница 54 из 111
На этот раз тоже получилось одно решение, и опять-таки в числах Фибоначчи: х = 3, у = 2.
Мате испытующе покосился на друга.
- Ну, - сказал он насмешливо, - почему вы не кричите, что мы с вами сделали великое открытие?
Фило плутовато погрозил ему пальцем. Теперь он стреляный воробей знает, что три частных случая ни о чем еще не говорят!
- А что будем делать с поисками общей закономерности? - продолжал иронизировать Мате. - Снова спихнем на мессера Леонардо?
- Хорошо бы, конечно, - подыграл ему Фило, - но может быть, все-таки займемся сами? Переберем не три, а три тысячи три варианта, а потом возьмем да выведем какую-нибудь сногсшибательную формулу...
Мате с азартом шлепнул себя по колену.
- Идет!
Но тут он услыхал угрожающее рычание Буля и недовольно обернулся к двери: неужто еще один ферманьяк пожаловал? Так и есть - звонят!
Он вздохнул и покорно отправился разъяснять очередную ошибку.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Великий треугольник
В ЗАБРОШЕННОЙ МАНСАРДЕ
Тысяча шестьсот шестьдесят... Впрочем, к чему излишняя точность в повествовании столь фантастическом, как наше? Начнем лучше так: вторая половина семнадцатого столетия. Теплый весенний день близок к концу. Заходящее солнце освещает островерхие кровли Парижа, заставляя еще жарче пламенеть и без того яркую их черепицу.
Солнце делает свое дело. Не ведая сословных различий и предрассудков, щедро заливает оно золотом и гордые фасады дворцов, и скромные жилища горожан. Лучи его с тем же ласковым равнодушием заглядывают и в зеркальные стекла богатых особняков, и в убогие оконца мансард, где вечно ютятся бедные парижские цветочницы и голодные поэты...
Последуем за солнцем и тоже заглянем в одну из таких пыльных чердачных каморок со скошенным, затянутым паутиной потолком. Заглянем - и удивимся: каким ветром занесло сюда двух этих светских щеголей? Что им тут надо?
Один из них - длинный и тощий - примостился на ручке старого штофного кресла и сидит там, как петух на насесте, поджав ноги в коротких атласных, отороченных кружевами панталонах. Другой - круглый и приземистый, в пышном светлокудром парике и голубом бархатном кафтане - толчется посреди комнаты, что-то напевая и старательно выписывая ногами замысловатые фигуры.
- Послушайте, - говорит первый, насмешливо поблескивая острыми глазками, - долго это будет продолжаться?
- Что именно? - вежливо осведомляется второй, не прерывая своего занятия.
- Можно подумать, вы не понимаете! Я имею в виду то, что выделывают ваши нижние конечности.
- У нас во Франции это называется менуэтом.
Первый отвечает коротким язвительным кивком.
- Благодарю за разъяснение. Не скажете ли заодно, как называется У НАС ВО ФРАНЦИИ та кружевная слюнявка, которую меня заставили прицепить под подбородком?
Второй сердито всплескивает короткими ручками. Он даже покраснел от негодования. Слюнявка?! Фи, фи и в третий раз фи! Пора бы запомнить, что это жабо. И притом прелестное!
- Очень может быть, - соглашается первый, - но при чем тут я?
- То есть как - при чем? - окончательно выходит из себя второй. - Да вы понимаете, где мы находимся? Мы же с вами в Париже времен Людовика XIV! А при дворе Людовика царит невероятная, неслыханная роскошь. Только что заново отделана загородная резиденция короля - Версаль. Надеюсь, вы не собираетесь разгуливать по Версалю в кедах и джинсах?
-Не собираюсь! - решительно подтверждает второй. - Я вообще туда не собираюсь. Клянусь решетом Эратосфена37, у меня совсем другие намерения. Хочу познакомиться с одной вычислительной машиной...
Фило - а пора вам узнать, что это именно он, - корчит пренебрежительную гримасу. Вычислительных машин и в двадцатом веке пруд пруди, - стоило тащиться из-за этого в такую даль! Но Мате, оказывается, интересует ПЕРВАЯ счетная машина. Та, что изобрел знаменитый французский ученый Блез Паскаль. Фило недоуменно морщит лоб. Помнится, Паскаль физик... Но Мате говорит, что одно другому не мешает. Паскаль - и физик, и математик, и изобретатель. В общем, человек редкой, можно даже сказать устрашающей одаренности.
- Одаренность не может быть устрашающей! - убежденно заявляет Фило.
- Вы полагаете? А вот отец Блеза думал иначе. Способности сына просто пугали его, и он долго не хотел знакомить своего любознательного, но болезненного малыша с точными науками. Запретил ему, например, заниматься геометрией...
Фило завистливо вздыхает. Везет же людям! Но, по словам Мате, маленький Блез ничуть не обрадовался. Когда у него отняли его любимую геометрию, он стал изобретать ее сам. Уходил в свою комнату и углем чертил геометрические фигуры где придется: на полу, на подоконниках, даже на стенах... Конечно, он не знал геометрических терминов. Окружность называл монеткой, а линию - палочкой. Но это не мешало ему открывать для себя заново давно известные теоремы. Страшно подумать, маленький мальчик самостоятельно добрался до тридцать второй теоремы Эвклида и, конечно, пошел бы дальше! Но тут крамолу его обнаружил отец...
- Можете не продолжать, - перебивает Фило. - Остальное и так ясно! Пораженный родитель прослезился и снял свой запрет. Немудрено: он ведь и сам был недюжинным математиком! Позвольте, что он такое изучал? Кажется, какую-то устрицу... Ах нет, улитку! То есть, конечно, не улитку в прямом смысле слова, а похожую на улитку математическую кривую, которая, в свою очередь, может превращаться в другую кривую, смахивающую на сердце...
Мате хмыкает с досадливым восхищением. Ему бы такую память! Пусть, однако, Фило не думает, что отважный исследователь улитки не знал ничего, кроме математики. Он был настолько разносторонне образован, что с успехом заменил сыну и школу, и университет. В доме у него постоянно собирались талантливые ученые. Здесь они делились своими открытиями, обменивались научными новостями, обсуждали животрепещущие вопросы... Тринадцати лет от роду Блез чувствовал себя в этом кружке как равный, шестнадцати - написал трактат о конических сечениях, который принес ему первую шумную известность, восемнадцати - помогал отцу в его вычислениях...
- Не удивлюсь, если вы скажете, что счетную машину он придумал именно тогда.