Страница 9 из 143
– Мама всегда была честной, и меня учила этому. Терпеть не могла неправды. За это… – Ромуальд умолк.
– Что ей за это сделали? – быстро спросил Розниекс.
– Насколько я знаю, были неприятности на работе.
– Вы знаете какие–то факты? Ромуальд помолчал, как видно, вспоминая.
– Точно я ничего не знаю, – пожал он плечами. – Но однажды слышал разговор…
– Это очень важно. Постарайтесь вспомнить, когда, где и какие разговоры вы слышали и кто разговаривал.
– Мать, взволнованная, сказала, что не может понять, как один–другой может за деньги продать душу дьяволу.
Следователь вынул из внутреннего кармана сложенный поперек бланк протокола и тщательно разгладил его ладонью.
– Попробуйте вспомнить, когда она сказала это.
– Это я слышал не раз, – медленно ответил юноша. – Но однажды… – он снова замолчал.
– Рассказывайте по порядку.
– В тот вечер я поссорился с Даной и вернулся домой рано. Тихо отпер дверь и прошел в свою комнату. Дверь ее комнаты была приоткрыта, у нее был гость. По голосу я узнал Зале – директоршу магазина, где работала мама. Сперва я не вслушивался. Но потом они заговорили громче, директорша сказала, что она не советует поднимать шум, матери это не касается и нечего ей в это дело лезть. Пусть мать зарубит на носу, – она так и сказала, – что в этом деле заинтересованы многие вышестоящие лица, и рикошетом – именно так она сказала – рикошетом все это ударит по матери. И что это – дружеское предупреждение.
Мама ответила: «Я не единственная, кому это известно».
«Это пусть будет моя забота. Как–нибудь справлюсь».
И Зале выбежала, хлопнув дверью. А мама сама себе с обидой сказала: «Есть же люди! За деньги родного отца с матерью продадут!» Увидела меня и испугалась: «Ты уже дома? Давно пришел?»
Розниекс старался не пропустить ни слова.
– Вы не поинтересовались причиной разговора?
– Я ничего не стал спрашивать. Мама о работе вообще не любила говорить, – сказал Ромуальд охрипшим голосом. Он словно бы сам пытался сейчас заново понять услышанные тогда слова.
– Вы хорошо запомнили этот разговор? – Розниекс продолжал писать.
– Да. Он показался мне необычным и запомнился.
– У вас хорошая память?
– Да. Особенно слуховая.
– Почему вы сразу не рассказали мне об этом разговоре? – спросил следователь, не отрывая глаз от бумаги.
– Не пришло в голову, что он может иметь отношение к этому.
– А теперь подумали так?
На шее Ромуальда набухла жилка, лицо покраснело, даже глаза налились кровью.
– Значит, это директорша! – проговорил он. – Подговорила какого–нибудь подонка…
– Не спешите! – Розниекс пожалел о своих словах.
– У нас нет никаких доказательств. Это лишь одно из многих предположений, которые предстоит проверить. Успокойтесь, прошу вас, и будем разговаривать дальше.
Ромуальд испытующе посмотрел на него.
– Одно из многих предположений? Сколько же вы думаете возиться с этим делом?
– Пока не найду преступника и не докажу его вину. – А если не найдете?
– Тогда решу, что не гожусь для этой профессии, и пойду работать официантом в ресторан. Там голова не особенно нужна, были бы руки и ноги, да и заработать можно неплохо.
– Так ли? – Ромуальд невесело усмехнулся. – По–моему, и официанту, чтобы хорошо заработать, надо уметь думать! – и смутившись, он отвернулся.
Розниекс возвратился к теме разговора:
– Вы не помните, когда именно произошел тот случай?
Ромуальд помолчал, вспоминая.
– В конце прошлого месяца. Незадолго до отпуска матери и… поездки.
– Так. А с какого числа начался отпуск?
– С двадцать четвертого сентября.
– Это вторник, кажется?
– Разговор произошел в пятницу вечером, теперь я вспомнил: мы с Даной договорились идти в театр, она опоздала и я продал билеты. Поэтому мы поссорились. Я помню, Дана сказала: ничего со мной не случилось бы, если бы я первое действие посмотрел с балкона. Она, мол, не могла найти ожерелье, какое подходило бы к голубой блузке, а без него никто на улицу не выходит.
Ромуальд заметно оживился, говорил охотней, понимая, что слова его могут пригодиться. Розниекс не хотел прерывать его.
– Скажите, этот ее отпуск был запланирован заранее?
– Нет. И правда, нет, как я сразу не подумал? – удивился Ромуальд. – Она собиралась в отпуск лишь в конце ноября. Ей обещали путевку в санаторий – и вдруг…
– И так неудачно использовала… В понедельник, уходя на работу, она говорила что–нибудь относительно отпуска?
– Нет. Сказала только в понедельник вечером, что с завтрашнего дня ей дали отпуск на несколько дней. Создалась такая ситуация.
– И еще один вопрос, – продолжал писать Розниекс: – когда она поехала в Пиекрастес, что у нее было с собой?
– С собой? Ничего. Как всегда.
– Дорожной сумки, например?
– Нет. Она же собиралась назавтра вернуться.
– Вы осмотрели одежду матери и прочие вещи. Ничего не пропало?
– Ничего.
– В тот вечер шел дождь?
– Да. У нее был зонтик.
– Где она его обычно носила?
– В сумочке. Зонтик складной. Да, вот сумочки я не видел.
– А вы уверены, что сумочку она брала с собой?
Ромуальд засомневался.
– Она всегда ее носила, там же были… – Ромуальд смутился. – Всякие женские мелочи.
– Деньги она взяла с собой?
– Кто же едет без денег? И еще дома нет ее служебного удостоверения и удостоверения дружинника.
– Одна из свидетельниц видела, что ваша мать, сойдя с поезда в Пиекрастес, вынула из сумочки зонтик, раскрыла и пошла. Но сумочки мы так и не нашли.
– Значит, ограбление!
– Пока это не подтверждается. – Следователь предупреждающе поднял руку, перевернул страницу и продолжал писать.
Дверь со скрипом отворилась, вошел Стабиньш.
– Ну кончили? – нетерпеливо спросил он. – Надо еще съездить в магазин, поговорить, позондировать почву. Иначе до вечера не справимся.
Розниекс писал быстро, мелкими, острыми буквами. Не поднимая головы, ответил:
– Поезжай один. Но зондируй осторожно: не исключено, что там неладно. А мы с Ромуальдом съездим к нему домой, он разрешит мне познакомиться с перепиской его матери.
В глазах Ромуальда были боль и непонимание.
IX
Взгляды продавщиц вонзились в спину и, казалось, пригвождали его к полу – так неотрывно за ним наблюдали Может быть, не стоило ехать в форме? Не было бы такого волнения. Хотя – чем больше тревоги, тем скорее кто нибудь может выдать себя. Улдис отворил дверь со старомодной табличкой «Директор». Расплывшаяся женщина напоминавшая подошедшее тесто, готовое переползти через край квашни, казалось, заполняла тесный кабинетик до отказа. Широкое накрашенное лицо с висящим двойным подбородком выражало уверенность в себе.
– Заходите! – проговорила она низким грудным голосом Подняла глаза и, увидев милицейскую форму, повторила куда любезнее: – Входите, прошу вас. Чем могу служить?
Улдис оценил ситуацию: «Здесь поговорить с работниками магазина не удастся. Директорша задавит любую откровенность. Да и если она выйдет, ничего не изменится. Подействует атмосфера кабинета и ее незримое присутствие».
Он постарался выглядеть как можно простодушнее.
– Я, видите ли, по делу вашей работницы Ольги Зиедкалнс. – Скрывать причину прихода не было смысла: это лишь удвоило бы интерес. – Вы знаете, наверное, что она погибла в автокатастрофе.
– Знаю, знаю, как же, – поспешно подтвердила директор. – Очень аккуратная была работница, положительная. Кто бы мог подумать! – свои чувства она выразила в глубоком вздохе.
Этот вздох и та интонация, с какой было произнесено слово «положительная», резанули слух Улдиса.
– Как это случилось? Расскажите! Товарищ Зиедкалнс была у нас передовым работником, ее портрет всегда был на доске Почета. Прекрасный человек.
Директор, видимо, пыталась втянуть Стабиньша в разговор, чтобы узнать как можно больше прежде, чем сама начнет говорить.