Страница 67 из 87
— Нету? — Варчук задумался. — Тогда я начальнику штаба доложу, Добровольскому.
— Он сейчас занят.
— Что ж, подожду.
— Жди. Только отъезжай на тот конец улицы. Тут стоять не положено. Поскольку порядок!
— Порядок! Опились самогону — все бурьяны под тынами облевали!
— Поговори еще! Я из тебя одним махом кишки выпущу! — огрызнулся часовой и рванул с плеча винтовку.
— Бабу свою на печи пугай, а мы эту хреновину видали, когда ты еще без штанов… Ну, ну, сукин сын! За меня батька тебе, как курчонку, голову свернет! — Варчук округлившимися черными глазами впился в часового.
И тут кто-то весело воскликнул:
— Го-го-го! Сафрон Андриевич! Каким ветром занесло?
Часовой сразу присмирел и отступил в глубину крыльца.
— Омелян? Омелян Крупьяк? — удивился и обрадовался Варчук и с надеждой ухватился черной волосатой рукой за сухие, костлявые пальцы бандита.
Тот, в красных плисовых шароварах, невысокий, подвижный, стоял перед Сафроном и улыбался, сверкая мелкими острыми зубами. В его темно-серых раскосых глазах, врезанных в тонкую переносицу, блестели затаенные, переменчивые огоньки.
— Добрый вечер, Сафрон Андриевич! И вы к нам? Может, насовсем? Хвалю, хвалю за ухватку! Повоевать против коммунии захотелось? — сыпал словами Крупьяк. — Не сидится на хуторе? Припекло? К нам пристать решили?
— И рад бы, да годы не те.
— О годы, годы, что творите вы со мною! — Тряхнув широкими шароварами, Крупьяк стал в театральную позу и засмеялся. — Значит, вести новые батьке привезли?
— Не без того, — уклончиво ответил Варчук. — Да, говорят, нету его?
— Нету. В Майдан Треповский поехал. Учился там когда-то. Ну, и краля у него где-то под Згаром завелась. Он не одной девки батька, — пошутил Крупьяк и первый засмеялся своей остроте.
— Нашел время с бабами возиться! — недовольно насупился Сафрон. — А тут такая беда, Омелян, что хоть в гроб ложись! И если вы не пособите, от нас тоже помощи не ждите. До последнего корешка корчуют, до последней нитки раздеть хотят.
— Отрезали землю? — догадался Крупьяк, и по его подвижному лицу разлилось выражение сочувствия.
— Отрезали! — Варчук задыхался, выдавливая из себя клокочущие слова. — Все равно что меня самого надвое разрубили да на дорогу бросили. Сколько я старался ради этой земли! Только к достатку руки протянул — глядь, все мое добро голякам досталось. Сердце бы вырвали — и то легче! А они — землю!
— Ненадолго, — уверенно заявил бандит. — С запада большие подкрепления идут. Как говорят, на лакомый кусок и Пилсудский сваток. Не сегодня-завтра ударят наши из-за Днестра и Буга. Это, конечно, только зацепка к настоящей драке. А там такая буря подымется, что большевиков как ветром сметет.
— Дай-то бог, дай-то бог! — Сафрон хотел по привычке перекреститься, но, встретив насмешливый взгляд собеседника, отдернул руку и уже просительно заговорил: — Помоги мне, Омелян, век благодарен буду… Не могу я так домой ехать, душа разрывается. Как бы покончить одним махом с нашими комитетчиками? Они страшнее солдат: все знают, ничего от них не спрячешь, в земле найдут. Время сегодня самое подходящее — войска из села на облаву выехали, одни обозники остались.
Крупьяк, перебирая тонкими пальцами желтый плетеный ремешок от нагана, посмотрел на Сафрона с удивлением: он ни разу еще не видел этого норовистого мужика таким жалким и беспомощным. Круглые лиловые подтеки под его глазами теперь опали, а длинный нос на клинообразном лице свисал до самых губ.
— Одни обозники, говоришь? — Крупьяк сразу стал серьезным, обдумывая что-то.
— Больше ни души! — Варчук с отчаянием и надеждой поднял глаза. — Председатель комбеда, главный враг, на ночь пахать поехал. Без хлопот и прикончили бы его… Может, сказать Добровольскому?
— Ни-ни! — нахмурился бандит, и Сафрон застыл в тревоге. Понизив голос, Крупьяк пояснил: — Что-то не доверяю я ему последнее время. Боюсь, как бы к красным но утек. Хитрая штучка! А тут еще амнистии пошли… Ненадежный человек!
«Небось наговаривает, сам в начштаба захотел, — подумал Варчук, зная честолюбивую натуру Омеляна. — А может, и в самом деле?» Он со страхом глянул на окна поповского дома: не видел ли его, не ровен час, начштаба? Под темной нижней губой Сафрона нервно перекатывался продолговатый юркий бугорок.
— Что страшно? — резнул неприятным смешком Омелян. — Не дрейфьте, он сейчас занят, самогон сосет. А мы тем временем сделаем налет на ваше село. Ребята у меня как черти! Пожива будет?
— А как же? У иных комбедовцев теперь лошади хорошие.
— Э, кони и у нас есть! Кони — как змеи! На конном заводе захватили! Летишь на нем — ветер уши обжигает, — хвастался Крупьяк. Он ни на секунду не оставался в покое, все его тело ходило ходуном. — Ну, поехали! Время не ждет! — И его раскосые глаза сразу стали тверже и старше.
— Вот это славно! — обрадовался Варчук и, уже не обращая внимания на насмешливый взгляд Омеляна, истово перекрестился и сплюнул через плечо. Боль в сердце понемножку рассасывалась, верилось, что желание его осуществится.
Отчетливо представлялся ему мертвый Мирошниченко, сброшенный в зеленые воды Буга, виделись расстрелянные и порубленные комитетчики, их горящие хаты. И вся его земля снова лежала перед ним — неразрезанная, неподеленная; все его пять полос как пять пальцев на руке. «А то, ишь, сразу палец отсекли. Да что палец — жилы перерезали».
Крупьяк лихо вскочил в бричку и скомандовал:
— Погоняйте к пруду, там мои черти стоят!
Варчук, хмелея от прилива злой силы и восторга, так пустил коней по селу, что глаза сразу подернулись едкой слезою, а по обе стороны дороги нелепо запрыгали деревья и дома.
К нему снова приближалась его земля — она словно выплывала, кружилась и расстилалась перед бричкой, врезаясь всеми своими пятью клиньями в эти незнакомые осенние огороды.
Его сладостные и тревожные видения рассеял Крупьяк.
— Сафрон Андриевич, а кто-нибудь видел, как вы уезжали?
— Разве в селе можно утаить что-нибудь? — Сафрон вздрогнул и пожал костлявыми плечами.
— Ну, а ежели после нашего налета возьмутся за вас, что скажете? Найдется легенда?
— Скажу, был у фельдшера. У меня как раз воспитанница заболела, Марта. Малярия треплет, совсем измучилась девка, так вся и светится.
— Заедете к фельдшеру?
— Непременно. Кусок сала везу ему. Все будет чин чином.
— Я вашу осторожность знаю. — Крупьяк обнажил в улыбке ослепительный ряд мелких зубов, потом снова стал серьезен. — Фельдшер фельдшером, но вы после нашего налета не возвращайтесь в село.
— Где же мне ночевать?
Купьяк задумался, приложил руку к заломленной набекрень шапке.
— Лошади у вас хорошие, погоняйте в Винницу — прямо в губком.
— Это еще с какой стати? — удивился Варчук. — До такого высокого советского начальства пока, бог миловал, не доводилось ездить.
— Разыщите в земельном отделе моего дружка Ярему Гуркала, передадите от меня привет и кулек, а то на большевистских пайках живот не наешь. И попросите Ярему, чтоб земотдел вернул вам, как культурному хозяину, отрезанную землю.
— Голубчик, и это можно сделать по закону? — удивился и обрадовался Сафрон.
— Культурных хозяев большевики не трогают. А у вас ведь, кажется, и награда была?
— И теперь берегу серебряную медаль. Вот спасибо за совет! Ну и голова же у тебя, Омелян. Министерская!
А тот только вздохнул: он и сам был высокого мнения о своих способностях, но получилось, что даже при петлюровской атаманщине не выскочил в значительные батьки — то ранение, то острый язык, то какая-нибудь случайность отодвигали его в тень, а тем временем двадцатипятилетние сопляки выбивались в послы или министры. Правда, министров этих у Петлюры столько, что на всю Европу хватило бы с излишком, а все-таки честь — хоть в газетах пишут.
В водовороте войны Крупьяк потерся среди всякого народа, познал и тяготы боев и позор плена, видел царя и Распутина, встречался с Петлюрой и Вышиваным, жил в резиденции баденских маркграфов и в курных гуцульских хатах, но нигде не встречал человека, который был бы доволен своей жизнью. Не удовлетворен был и он сам.