Страница 40 из 58
Мне удалось убедить Карлоса поехать в Тонансинтлу по дороге на Чолулу, усеянной ноготками. Дорога петляла среди полей, сплошь оранжевых и зеленых; стоял ноябрь, и повсюду буйно цвели люцерна и календула. В Тонансинтле мы вошли в церковь, полную большеглазых и выглядящих напуганными ангелочков.
— Представь, что я — твоя невеста, — сказала я. — Представь, что мы идем к алтарю под свадебный марш, который исполняет твой оркестр.
— Но я не могу дирижировать оркестром и одновременно жениться.
— А ты представь, что можешь, — сказала я, отбежав к дверям, чтобы оттуда начать медленное шествие к алтарю: шаг, другой, третий...
— Там-та-там, там-та-там, — напевала я мелодию свадебного марша, направляясь к Карлосу, стоящему у алтаря, рядом с обитой потертым бархатом скамьей.
— Ты сошла с ума, Катина, — рассмеялся он, но все же взмахнул руками, будто дирижирует невидимым оркестром, расположившимся на хорах.
Я двигалась дальше, пока не прижалась к нему вплотную и не схватила за руки.
— А теперь ты должен взять меня в жены, — потребовала я. — Вот мы перед алтарем, и все смотрят на нас. И ты даешь мне клятву любить меня в горе и радости, в болезни и здравии, до конца моих дней. Я беру тебя в мужья и тоже клянусь быть тебе верной в горе и радости, в болезни и здравии, любить и почитать тебя до конца своих дней.
— Тебе это все хорошо знакомо. Ты уже успела это отрепетировать. Но почему ты плачешь, Каталина? Не плачь, я клянусь быть тебе верным, есть у тебя муж или нет, в страхе и веселье, любить и почитать твою несравненную задницу до конца моих дней.
Мы обнялись и сели рядом на одну из скамей, под золоченым потолком, напротив ниши, где стояла статуя Пресвятой Девы. Так мы и сидели, обнявшись, пока напротив не остановилась какая-то старуха с морщинистым лицом, покрытым бородавками, и злобно посмотрела на нас.
— Даже Бога не стыдятся! — заявила она. — Если хотите заниматься свинством, идите куда-нибудь в другое место! Нечего позорить обитель Пречистой Девы!
— Мы только что поженились, — сказала я. — Любовь угодна Богу.
— Так то любовь! — ответила старуха. — А то, что у вас — это просто зуд в одном месте. Прочь отсюда, — произнесла она, хватаясь за свой образок и поднося его к губам. Она провела им от подбородка ко лбу и принялась молиться. Скороговоркой бормотала слова молитвы, а мы смотрели на нее, как на привидение; затем она выхватила бутылку со святой водой и обрызгала нас, продолжая извергать потоки латыни визгливым голосом.
— А где здесь конюшня? — спросил Карлос, вставая и увлекая меня за собой.
— О, души чистилища! — прошамкала она в ответ. — Да смилуется Господь над вашими душами, ибо я знаю, что тела вы уже осквернили.
Мы нашли местечко посреди поля, улеглись на землю среди календул и предались любовной игре, нагими катаясь по земле. Иногда я видела небо над головой, иногда — цветы внизу. Мы подняли такой шум, что я даже представить себе не могла, что способна на подобное. В эти минуты мне хотелось быть похотливой козой; в эти минуты я и была козой. У меня больше не было ни отца, ни детей, ни мужа, ни мечтаний о море.
Как же мы смеялись! В эти минуты мы, должно быть, выглядели двумя идиотами, у которых нет ни кола, ни двора. Я не знаю, над чем мы так смеялись; возможно, над нашими стремлениями и мечтами.
— Ты вся перепачкалась в пыльце ноготков, — сказал Карлос. — Наверное, они сладко пахнут, когда их кладут на могилу, в день Всех Святых, должно быть, все светится от них оранжевым. Когда я умру, позаботься о том, чтобы меня похоронили здесь.
— Но ты же собирался умереть в Нью-Йорке, куда ездил месяц назад, или в Париже. Ты слишком большой космополит, чтобы умереть в этой глуши. К тому же, когда придет твой срок, ты будешь уже совсем стареньким, и тебе будет все равно, как пахнут цветы на твоей могиле.
— Я умру тогда, когда придет время, — ответил он. — И хочу, чтобы моя могила пахла как сейчас твое тело. А теперь нам пора: к двум часам мы должны быть дома. Если не поспеем к обеду, твой муж нас убьет.
— Как же я устала от мужа! — вздохнула я. — Он может убить нас в любой день. Если убьет, пусть нас похоронят здесь, тогда мы сможем трахаться и под землей, никто не помешает.
— Хорошая идея! Но все же давай вернемся, пока нас не убили.
Мы встали и направились к машине. Напоследок я нарвала календул, а дома поставила их на стол в глиняном кувшине.
— Кто же это додумался притащить сюда эту гадость? — спросил Андрес за обедом.
— Я, — ответила я.
— С каждым днем ты все больше сходишь с ума! — проворчал Андрес. — Здесь все же не кладбище. Вынеси их отсюда; держать их в доме — дурная примета, да и пахнут они ужасно. Простите мою жену, — обратился он к гостям. — Порой она бывает чересчур романтична — даже когда это совершенно неуместно. Где ты хочешь сесть, Карлос? — спросил он, когда за столом осталось лишь одно свободное место — возле меня. — Рядом с моей женой тебя устроит?
— Более чем, — ответил Карлос.
— Мог бы и не говорить, — заметил генерал. — Что это за суп, Каталина?
— Грибной суп с цветами тыквы.
— Оно и видно. Моя супруга прямо-таки помешана на цветах, даже в суп их накидала. Хотя суп и в самом деле хорош, очень рекомендую, сеньор депутат, — обратился он к депутату Пуэнте, гостившему в нашем доме.
— Вы поздно вчера легли? — спросил Карлос.
— Не позднее, чем все остальные, — ответил Андрес. — Нам было о чем поговорить, ведь правда, сеньор депутат?
— Еще бы, — признался депутат.
— Ах, только не это! — взмолилась его супруга. — Тогда мы опять ляжем за полночь, а к тому времени промерзнем до костей.
Это была очаровательная женщина с большими глазами и очень темными ресницами, с высокой грудью и туго затянутой талией. Она очень любила своего мужа. Я никак не могла понять, что она в нем нашла, поскольку он был просто страшным; но она всячески его превозносила, и когда этот тип высказывал свою точку зрения, слушала его с открытым ртом, кивая головой. Возможно, именно поэтому депутат, закончив очередную тираду, всякий раз спрашивал: «Я прав, Суси?», а она всякий раз отвечала: «Разумеется, жизнь моя «. Они были настоящей командой. Мне никогда так и не удалось создать такую команду: видимо, не хватило самоотверженности.
— И как прошла игра? — поинтересовалась я.
— Прекрасно, — ответил Андрес. — Я не спрашиваю, как вы погуляли, потому то и без того могу представить, что весьма неплохо. Вот только не могу понять, как можно любить сельскую местность? Сразу видно, что вы там никогда не работали. Лучше скажи, ты навещал своего друга Медину? — спросил он у Карлоса.
— У меня не было времени. Мы были в Тонансинтле. Там такая великолепная церковь, я собираюсь устроить в ней концерт.
— Пожалуйста, — ответил генерал. — Завтра мы это организуем, нечего тратить время на Медину.
— Медина — мой друг, и у него серьезные проблемы.
— Глупости! Единственная его проблема в том, что он пляшет под дудку Кордеры и мечтает возглавить ячейку профсоюза в Атлиско. Только эту ячейку в Атлиско скоро поставят раком, и Медину вместе с ней. Это так же верно, как то, что меня зовут Андрес Асенсио.
— Зачем ты в это лезешь, Чинти? — спросил Карлос, снисходительно поглядев на Андреса, как старший на младшего; эти взгляды всегда несказанно бесили генерала. — Пусть рабочие сами решают, кого хотят в лидеры.
— Ну, уж тебя это тем более не должно беспокоить. Занимайся лучше своей музыкой и прочими эфемерными вещами, если хочешь производить впечатление на эрудированных дамочек, но только не лезь в политику, потому что это тоже надо уметь. Ведь я же не пытаюсь дирижировать оркестрами, хотя уверяю тебя, что размахивать руками перед ансамблем марьячи намного проще, чем управлять всякими козлами и уродами.
— Кордера и Медина — мои друзья.
— Ну а я что же? Разве я не твой друг? Вот полюбуйтесь, депутат Пуэнте, как некоторые люди платят мне за доброту.