Сердце ночи

<1916>

ТАЙНЫЙ ГОСТЬ

1. «В тот год, без Вас, я жил на чердаке…»

В тот год, без Вас, я жил на чердаке, Писал канцоны, хаживал к обедне И растравлял мучительные бредни, Чтоб жить отшельником в глухой тоске. Безвольный, зябкий, уходил в диван — Продавленный, он все же был чудесен, И возбуждала на обоях тусклых плесень Полувидений зыбкий караван. И белой ночью хриплые куранты «Коль славен» повторяли каждый раз, А я писал без свечки все о Вас, Иль раскрывал потрепанного Данте, И сладок был мне облик жизни новой, Иль шел к Неве, пустынной и гранитной, Когда дворцы, свою утратив тень, Серели массою лепной и слитной Над ширью вод, бесцветной и суровой. Я знал тебя, ревнивая мигрень, Ты спутница холодных лихорадок, Но полным был мой самый трудный день, И мир благословен и трижды сладок. Порой, скитаясь, я читал афиши. Карсавина, балы и чтений ряд, — Солдаты шли с оркестром на парад, И мчались рысаки быстрей и лише Автомобилей черных. Вот летит И сыплет комья льда из-под копыт; Прелестница склоняет профиль свой, И сладок ей и теплый снег, и слякоть, И воздух талый, влажный и такой, Что хочешь и смеяться и заплакать. Я радовался пышности витрин, И женщинам, и теплым ливня струям. Я верил пьяным, острым поцелуям, Которые волшебно пел Кузмин, Но все вставало смутным и далеким. И боль и нежность — было все иным. Я с демоном сдружился грустнооким И вел беседы сладостные с ним. Добро и зло и время и пространство, Софокл и Эпикур и ты, Сократ, В чьем жале — гибельней цикуты яд, Эллады прелесть, галльское жеманство, Все наших было темою бесед. Уж ложечкой звенел, спеша, сосед, Пил громко чай и уходил на службу, А мы рассматривали по Платону дружбу, Опустошая общий наш кисет. В дыму табачном смутно Гость мой плавал, Горящий взор и нежных щек овал Порой смущенье жуткое внушал, И я готов был вскрикнуть: кто ты, дьявол? Но с грустью он, кивнув мне, исчезал. Я шел к обедне, плакал в тихом блеске Угодных Лику тоненьких свечей, — Но тот же скорбный взор встречал на фреске, Не Иоаннов, нет, но знал я, чей, — И наступало вдруг успокоенье. Я шел по Летнему, покинув храм, Когда возникло вдруг во мне решенье — И сел на пароход на Валаам. Взволнованно машины сердце билось, Паломники в дырявых армяках, Две дамы в трауре, судья, монах, Трясин береговых и мхов унылость И ветер свежий с Ладожского дул, И густо плыли облака крутые. Под говор я на палубе заснул О паспорте, о пашне, о России. Все обреченным стало; тускло тени Рождали запах розы. Трудный вздох Тоской меня наполнил, и заглох Последний отблеск трепетных томлений. Я знал, со мною милый кто-то рядом, Но тяжких век не в силах был поднять И встретиться с его горящим взглядом. И вот вся теплая его кровать, Слеза застлала взор, по телу дрожь… В последний раз коротким поцелуем Мы обменялись. Он подал мне нож, Но я мучительно и сладостно волнуем, Нож выронил — и вновь лобзанья, слезы. Под дальний зов мечтательной свирели Всходили мы по темным ступеням, — Проходы, повороты, тесный храм, Дыханьем полный ладана и розы. Сияли свечи, ризы шелестели, И радостно склонили мы колена. Но дико заревела вдруг сирена, Очнулся я на палубе. Рацею Еще не кончил бритый адвокат О том, что водка для народа яд, Назвав Россию как бы вскользь своею, И чисел тут привел почтенный ряд.

2. «Последние подняли судно волны…»

Последние подняли судно волны, Машина стала, чинно мы сошли. Серели ветхие строения вдали Над чащей мелкорослой и безмолвной. Все были молчаливы и покорны, Был вверен чуждой воле каждый час. Со звоном, я поднялся без усилья. Послушники толпой проходят черной, Везде кресты, скуфейки, грубых ряс Подолы развеваются как крылья. Окурен ладаном иконостас, И сладко так стоять с надеждой робкой В оцепененье, в чутком забытьи. А вышел я — березы, воробьи, Столы простые с нищею похлебкой. Прибрежные отлогие холмы Я посетил под лепеты прибоя. И в легкой лодке он причалил стоя. Сошлись так просто и спокойно мы. Он был меня нежнее и моложе. Как часто, позже, — он, бывало, спит, Кровавый сжав в руке александрит, — К нему склонялся тайно я на ложе. Такому лику чужды страх и стыд! Такие кудри и румяный рот И щек овал бывают у кокоток! Но карий взор и прям и дивно кроток, И сладостно меня к нему влечет. Какие дни настали и недели! Он пел, а я садился за рояль, И, как наполненный вином хрусталь, Весельем песни чувственным звенели. Мы посещали вместе рестораны, Где вся богема до утра толклась, Где знали все его, и полупьяный Он часто мне рассказывал про Вас. Вы кажетесь мне старой в двадцать два, Хотя пленительно и гибко тело, От Вас незримо прелесть отлетела, В объятьях Вы вздыхаете едва, — И необычным я горю огнем. Он выпил Вашу легкость, Вашу радость, Но тайная мне в Вас открылась сладость, Слова, движенья — все твердит о нем! Мы миновали остров Голодай, На веслах я, он с песней на руле. Прозрачный с небом слился моря край, Без рябины, в немом и мертвом штиле. Все спало на военном корабле; Неслись на Стрелку лишь автомобили, И вкрадчив был ночной бестенный май. Он смолк, и я в безбрежности эфира, Спиной к нему, высматривал Кронштадт. Уж к северу продвинулся закат, И стало вдруг невесело и сыро. Я вспомнил годы книг и отреченья, — Так редко посещал теперь я храм. Поднялась глухо скорбь к моим устам, Запретные узнавшим наслажденья. Вдруг слабый плеск, и словно оборвалось Во мне родное что-то: он исчез! На финском берегу купался лес, В воде эфирной таял неба край. «Прощай» я крикнул. Тихо отозвалось Мне эхом жалостным: прощай, прощай!