Страница 23 из 56
Слева и справа через всю поляну проносились уже не отдельные трассы, а тугие связки огненных плетей. Когда повисали осветительные ракеты, я силился разглядеть силуэты людей – не приближается ли кто-нибудь со стороны к моему шалашу. Мне удалось подметить, что немецкие пулеметы извергали короткие очереди через равные промежутки времени с той немецкой педантичностью, о которой я уже был наслышан.
Так пробыл я в одиночестве не один час, пока, наконец, не появился командир роты.
– Ну, как артиллерии тут понравилось? Ты уже ходил здесь вокруг? Что разведал? – вопросы были с заметной долей иронии.
– Решил дождаться утра, чтобы осмотреться потом на местности. Хотелось бы здесь сначала познакомиться с твоими владениями, а потом обстоятельно поговорить.
Мои первые слова были сказаны серьезно, и я тут же откровенно пояснил, что мне раньше не приходилось крутиться под носом у фрицев. Командир роты задал еще несколько обычных при первом знакомстве вопросов и, узнав, что я только возвратился из госпиталя, выразил свое полное удовлетворение.
– А я думал, что ты новичок, – закончил он уже дружелюбно.
Забравшись в глубину шалаша, мы растянулись на полу из жердей. Командир роты, достав из кармана окурок, стал высекать из куска кремня искры и раздувать огрызок фитиля. Отсвет повисшей ракеты дал возможность мне разглядеть его чем-то озабоченное лицо. Я раскрыл коробку «Казбека» и предложил ему закурить московских папирос.
– Богато живешь, – оживился он, взял одну папиросу и, загородившись плащ-палаткой, чтобы огонек папиросы не был виден со стороны противника через щели шалаша, стал с наслаждением затягиваться. Я тут же предложил любителю покурить свою коробку, но он отказался и попросил меня угостить его солдат.
– Вот будут рады, – заботливо и нежно проговорил он, – когда узнают, что папиросы из Москвы, да еще куплены там десять дней назад. Такой подарок здесь дороже любой награды: ведь они все время в болоте лежат!
Оказалось, что шалашей, подобных нашему, в этом месте всего два. Тот, в котором находились мы, был предназначен для командира роты, командира пулеметной роты, связистов и замполита. Последний все время находился с солдатами, а командир пульроты по каким-то делам был там, откуда я только что пришел. Связь не работала. В другом шалаше располагались командиры отделений и собирались иногда солдаты, большую часть времени лежавшие на жердочках за болотными кочками, прикрытые плащ-палатками.
Было примерно уже три часа ночи. Мне хотелось сразу подробней разузнать все о хозяине владений, о противнике, но командир роты отмахнулся.
– Поговорим потом, надо немного вздремнуть. Завтра будет целый день впереди, его тут не знаешь, куда деть.
Он накрылся плащ-палаткой и тотчас уснул, а я еще долго ворочался на бревенчатом полу, прислушиваясь к пулеметным очередям. Огонь постепенно ослабел, и я, после обильных впечатлений за этот день, тоже ненадолго уснул. Я открыл глаза, когда уже совсем рассветало, и стал осторожно выползать из плаща, стараясь не потревожить своего товарища. Но он уже не спал.
– Не спеши, целый день впереди, насмотришься. Давай полежим немного, обождем, пока туман разойдется.
Вокруг стояла необыкновенная тишина, какая обычно бывает на болоте. С трудом верилось, что здесь ночью извергались потоки огня. Не переставая удивляться такому переходу, находясь еще под впечатлением прошедшей ночи, я, укладываясь на место, тихо обронил:
– И как вы тут при таком плотном огне, какой был ночью, живете?
– Нормально живем. Здесь только постреливает, в кошки-мышки играем, изредка гранатами бросаемся, зато нас не бомбят, не обстреливают артиллерия и минометы. Близко друг к другу стоим.
– И как долго можно здесь пробыть? – спросил я без обиняков, поскольку этот вопрос меня интересовал в первую очередь: в сложной и ответственной обстановке на фронте каждому хочется сделать как можно больше.
– Дня три проживешь. Это можно гарантировать.
– Почему только три?
– Считай сам, может, точнее получится. В роте всего двадцать пять человек. Ежедневные потери пять-шесть человек. Столько же получаем пополнения. Вот и вся здесь арифметика. Есть, конечно, и такие, которые по две недели уже тут. Твой предшественник десять дней здесь пробыл в этом блиндаже, но он никуда не выползал.
– А сколько времени ты сам здесь находишься?
– Почти два месяца.
– Почему же мне только три дня предрекаешь?
– Это особое дело, – усмехаясь, протянул он неопределенно, – потом расскажу. Здесь мои владения.
У входа показался солдат и легким движением втянулся по плечи в шалаш.
– Можно на минутку? – обратился он к командиру роты, мотнув головой на выход.
– Давай выкладывай, что там у тебя. Этот лейтенант – из шестого гвардейского, с нами будет.
– Под утро взяли рядом одного фрица, похоже, заблудился. Сами потолкуете или мне допросить?
– Валяй! Только подальше отведи его.
– Будет сделано.
– Постой! Тут лейтенант подарки привез из Москвы, он прямо из госпиталя к нам. Забери на своих и другим скажи, чтоб пришли.
Я раскрыл коробку «Казбека», солдат от удивления только присвистнул, взял пять-шесть папирос. Его тут же как ветром сдуло из шалаша. Через несколько минут у входа опять показалась его голова.
– Лейтенант, попросили передать, что долго жить будешь! – голова тут же исчезла.
– Это было высшее проявление благодарности в данных условиях.
– Шустрый солдат, – заметил я и поинтересовался: – Он хорошо знает немецкий язык? Может даже допрашивать?
– Может, – как-то загадочно усмехнулся командир роты. – Сейчас услышишь, как будут объясняться.
Вскоре позади нас на поляне в густом тумане раздался сдавленный вскрик, через некоторое время повторившийся и неожиданно оборвавшийся. Я высказал предположение, что там завязалась борьба, и надо идти на помощь нашему солдату.
– «Завязалась…» Лежи!
По тону, каким это было сказано, мне вдруг все стало ясно, и я тут же удивился своей наивности. В этом молочном безмолвии звуки раздавались особенно отчетливо.
– Ну что там происходит? – с досадой смотрел я на командира роты.
– Сколько раз говорил ему… – командир роты повернулся на другой бок.
Мы молча прислушивались к звукам. Ударил тяжелый миномет впереди нашего шалаша, и в направлении, откуда раздавались звуки, рвануло несколько мин. Все сразу затихло.
Здесь абстрактные призывы – раздавить фашистскую нечисть на нашей земле – переводились в область конкретных дел. Давили с силой всей военной машины, Давили гусеницами танков, давили и человеческими руками. Однако эта необходимость в боевой обстановке вызывала всегда у наших солдат проявление человеческих чувств. Они обнаруживались в разной форме. В ротах, которые ходили в штыковую атаку и занимали потом места в траншеях, десятки минут длилось оцепенение, пока люди не приходили в себя. В такие минуты слова никто не обронит. Поводы были разные, но картина всегда одна.
У меня, новичка в этой обстановке, где все считали, что находятся в непрерывном бою, эпизод с пленным вызвал определенную реакцию.
– И ты…
Командир роты не дал мне договорить.
– Здесь всякий народ, некоторые прямо из заключения попали сюда. Воюют хорошо. Каждый уже десять раз свои грехи искупил. Вот этот «переводчик» – надежный человек. Он пятерых стоит, а вот при виде фрица звереет. У него родителей и семью немцы расстреляли. Отчаянный народ есть среди таких. Однажды, когда особенно трудно было с продуктами, обчистили ночью немецкий блиндаж, пока другие подзаводились с фрицами. Вот такие дела. Ты только учти: в этом болоте мы все в одинаковом положении. О том, что узнал, и вида не показывай.
– А почему, все же, этого пленного в тыл не отправил? Может, он ценные сведения дал бы.
– Отправил, но не дошли, под минометный огонь противника попали, – с расстановкой, пристально глядя на меня, сказал командир роты.
– Ясно!
– На это армейская и дивизионная разведка есть, – начал пояснять он. – Надо и себе тоже что-то оставлять, чтобы знать, в какие места по ночам пулеметы перетаскивают. Без этого здесь и три дня не проживешь. Ночью, проводив комбата, обходил позицию. В одном месте их пулемета уже не оказалось, куда-то перетащили. Он у меня сейчас из головы не выходит.