Страница 18 из 56
Мысль о том, что придется отбиваться от немецкой пехоты пушками, ни на минуту не покидала меня и все время волновала. Стрелкового оружия на батарее почти не было. Ручного пулемета – ни одного. Автомат – вообще мечта каждого солдата в первый год войны. Людей тоже мало, много погибло на пути от Тихвина к Волхову в непрерывных боях, а тут еще пришлось, выполняя приказ, направить в пехоту несколько человек из батареи, когда по крохам собирали пополнение в пехоту.
Я еще и еще раз обходил позицию батареи, отдавая распоряжения. Каждый делал свое дело сосредоточенно. Солдаты вынимали из-под снега ящики со снарядами, выкладывали из них снаряды на подстилки поближе к орудиям, убирали стреляные гильзы, вынимали из запечатанных гильз парафиновые пробки и пересчитывали мешочки с порохом, подтаскивали цинковые ящики с дополнительными зарядами.
Наводчики колдовали возле своих прицельных приспособлений, подчищали отметки на деревьях (на которые наводятся перекрестия панорам при стрельбе с открытой позиции), убирали с отметок приспособления для ведения ночного огня. Каждый, сделав свое дело, тут же подключался в помощь своим товарищам.
Связист, сидевший в окопчике в стороне от орудий, вдруг крикнул:
– Батарея, внимание!
Во всю мочь своих легких я выдохнул:
– Батарея! К бою!
Командиры орудий отдали свои команды:
– К орудиям!
Все встали по своим местам. Я стоял возле телефониста, который держал трубку возле уха и весь напрягся в ожидании следующей команды с наблюдательного пункта.
– Ну, что там? – спросил я.
– Молчат, товарищ командир.
Вдруг телефонист встрепенулся и стал скороговоркой передавать команды.
Я на весь лес:
– По отметке! Прицел 60! Уровень 0-02! Первому! Четыре снаряда на орудие!
Над лесом летели раскатистые команды – мои, командиров орудий, наводчиков, докладывавших об исполнении команд. Я поднял руку:
– Огонь!
Вместе с взмахом моей руки прогремел выстрел. Начался рабочий день войны. Артиллерийская машина стала набирать обороты.
Все потонуло в грохоте выстрелов. Сизый дым стал заволакивать огневую позицию. Вскоре повели огонь соседние пушечные батареи. Подавая команды, я тщетно пытался перекричать грохот орудий, подбегал к полуоглохшим наводчикам и кричал им в уши правее или левее 0-05, показывал на пальцах. Артиллерийская машина давно уже набрала обороты, и все крутилось на полную мощность. В какой-то момент в темпе стрельбы произошла заминка. Припасенные снаряды возле орудий были израсходованы, нужно было поднести новые ящики, распаковать их, подготовить заряды. Орудийной прислуги было мало, и темп огня естественно ослабел.
Тут же телефонист прокричал:
– Старшего на батарее к телефону!
Я подбежал и взял трубку. Из нее неслась двадцатиэтажная, сложносочиненная и трижды закрученная присказка, в которой главными действующими лицами были боги, матери, кресты, законы и тому подобное. А вслед за этим:
– Огонь! Огонь! Огонь! Немцы пошли в атаку и приближаются к наблюдательному пункту!
Надо было срочно открыть заградительный огонь. Я пулей бросился к орудию, которое заметно отставало в темпе стрельбы. Мой крик «Огонь!» тонул в грохоте выстрелов орудий, взрывах бомб, вое немецких пикировщиков. Встал за панораму сам, наводчику приказал заряжать, остальным бегом подтаскивать трехпудовые ящики со снарядами к орудиям.
Бой шел уже несколько часов. Все крутились на пределе своих сил и возможностей. Ко мне подбежал телефонист и доложил:
– С наблюдательного пункта передали, что последние снаряды попали в самую гущу немецкой пехоты. Сказали: молодцы!
Перейдя в наступление, противник перенес огонь вглубь нашей обороны. Тяжелые снаряды и мины стали рваться поблизости от орудий. Немецкие пикирующие бомбардировщики стали долбить лес где-то поблизости. Примерно 70 самолетов, выстроившись в круг, по очереди бросались в пике с ревущими сиренами. Отбомбившиеся «юнкерсы» уходили за грузом, их место занимали новые и новые. Наших истребителей – ни одного. Это был еще первый год войны.
Нажим противника усиливался. Связисты, которые носились по линии, восстанавливая связь, докладывали, что в лесах натыкались на немецких автоматчиков, просачивавшихся сквозь боевые порядки пехоты. Появились легкораненые. Грохот взрывов бомб постепенно приближался к огневым позициям батарей. Немецкая авиация, видимо, решила перепахать узкую горловину прохода Второй ударной, потом закрыть ее наглухо и таким образом окружить армию.
Стонала и содрогалась древняя новгородская земля. А я стоял за панорамой, дергал за шнур и, стараясь перекричать грохот боя, поторапливал солдат, таскавших снаряды. Воздушная карусель уже закрутилась над головой.
Я принял решение и подал команду: «В укрытие!» Часть орудийной прислуги бросилась в окопчики возле орудий, часть – в землянки поблизости от орудий. Окинув взглядом батарею, я спустился в землянку последним.
Блиндажом называлась, как я уже говорил, солдатская землянка, служившая местом для сна и для укрытия при бомбежках и артобстрелах. В своем последнем качестве это сооружение могло надежно защитить от осколков бомб и даже ротных, малокалиберных минометов, если имело 4-6 накатов (слоев бревен), но не от прямого попадания бомб и снарядов.
В условиях сплошной болотистой местности с большим трудом удавалось найти относительно сухой островок или бугорок, где выкапывалась ямка глубиной в лучшем случае до метра, перекрывалась бревнами и оборудовалась под жилье. Входом в блиндаж-землянку обычно служило отверстие сверху – ящик из-под снарядов, с крышкой на петлях и выбитым дном.
Землянка, в которую я спустился, была на восемь человек, в два наката, глубиной сантиметров восемьдесят. Дно ее было устлано крышками из-под ящиков – промерзшая земля в ней оттаивала, и на дне было всегда сыро. Четыре человека размещались головами в одну сторону, четыре – в противоположную. Все уже лежали и обсуждали вполголоса вопрос: попадет или не попадет. Я очень устал. Три дня до хрипоты «огонь!» орал, не ел, не пил, почти не спал. Сунул под голову вещевой мешок с теплым бельем и одеждой и блаженно растянулся на спине. Включившись в солдатский разговор, стал что-то рассказывать о теории вероятностей, по которой выходило, что попасть в блиндаж сверху прицельно почти невозможно, а при бомбежке по площадям вероятность и подавно мала.
– А если пахать землю бомбами, как сейчас? – спросил кто-то в дальнем углу.
– Пронесет! – голос звучал уверенно.
– Попадет в блиндаж – не выдержит.
– Надо было делать, как у зенитчиков, в восемь накатов.
– Если влепит прямо в блиндаж – не спасут и десять накатов.
Некоторые переводили разговор в область воспоминаний – такое направление разговора всех как-то ободряло. Припоминали, что было и хуже при бомбежках, особенно когда они заставали полк на маршах. Но мысли солдат все равно вращались вокруг темы бомбежек.
После каждой серии взрывов земля ходуном ходила под каждым из лежавших в блиндаже. Гулко хлопала крышка входного люка. Все с тревогой смотрели наверх.
Слева от меня сержант уперся ногами в перекладину балки и, заложив руки за голову, молчал, справа лежал заряжающий одного из орудий, еще правее него молодой солдат из недавнего пополнения весь сжался в комок в углу блиндажа, обхватив руками колени и уткнув в них свою голову. «Сократил площадь поражения, – отметил я про себя. – Ну и Ковалев! Никак не может привыкнуть к грохоту боя. Прямо из-за парты попал на передовую. Снаряды боится в руках держать».
Я к этому времени успел забыть, что под Тихвином был таким же – от первого шипения тяжелого немецкого снаряда над головой, когда противник вел огонь по нашим тылам, засунул голову в какую-то ямку под сосной, поскольку все места под кухней и санями были заняты. Наша дивизия была хотя и кадровая, но не обстрелянная.
Вой пикировщиков был уже где-то прямо над головой. Свист бомб завершался мощными взрывами, после которых на землянку дождем сыпались срезанные осколками ветви деревьев. Все замерли.