Страница 45 из 57
Зимняя сказка
Метелица, как медведица, Весь вечер буянит зло, То воет внизу под лестницей, То лапой скребет стекло. Дома под ветром сутулятся, Плывут в молоке огоньки, Стоят постовые на улицах, Как белые снеговики. Сугробы выгнули спины, Пушистые, как из ваты, И жмутся к домам машины, Как зябнущие щенята… Кружится ветер белый, Посвистывает на бегу… Мне нужно заняться делом, А я никак не могу. Приемник бурчит бессвязно, В доме прохладней к ночи, Чайник мурлычет важно, А закипать не хочет. Все в мире сейчас загадочно, Все будто летит куда-то, Метельно, красиво, сказочно… А сказкам я верю свято.Трудная роль
В плетеной корзине живые цветы. Метель за морозным окном. Я нынче в гостях у актерской четы Сижу за накрытым столом. Хозяин радушен: он поднял бокал И весело смотрит на нас. Он горд, ведь сегодня он в тысячный раз В любимом спектакле сыграл. Ему шестьдесят. Он слегка грузноват, И сердце шалит иногда, Но, черт побери, шестьдесят не закат! И что для артиста года? Нет, сердце ему не плохое дано: Когда он на сцену вступает, Лишь вспыхнет от счастья иль гнева оно — Пять сотен сердец замирает! А радость не радость: она не полна, Коль дома лишь гости вокруг, Но рядом сидит молодая жена — Его ученица и друг. О, как же все жесты ее нежны. Ее красота как приказ! Он отдал бы все за улыбку жены, За серые омуты глаз. Все отдал бы, кладом кичась своим, — Прекрасное кто же не любит! Хоть возрастом, может, как дым, седым, Брюзжаньем и чадом, всегда хмельным, Он вечно в ней что-то губит… Сегодня хозяин в ударе: он встал, Дождался, чтоб стих говорок, И, жестом свободным пригубив бокал, Стал звучно читать монолог. Минута… И вот он — разгневанный мавр! Платок в его черной ладони. Гремит его голос то гулом литавр, То в тяжких рыданиях тонет… В неистовом взгляде страдальца — гроза! Такого и камни не вынесут стона! Я вижу, как, вниз опуская глаза, Бледнеет красивая Дездемона. Но, слыша супруга ревнивые речи, Зачем без вины побледнела жена? Зачем? Ведь в трагедии не было встречи! Зачем? Это знаем лишь я да она. Я тоже участник! Я, кажется, нужен, Хоть роли мне старый Шекспир не отвел. Я был приглашен и усажен за стол, Но «роль» у меня — не придумаешь хуже! Ты хочешь игры? Я играю. Изволь! И славно играю, не выдал ведь злости. Но как тяжела мне нелепая роль Приятеля в доме и честного гостя!Возвращенное время
Ирине Викторовой
Опять спектакль по радио звучит И сердце мне, как пальцами, сжимает. Мир, как театр, погаснув, замирает, И только память заревом горит. Тут вечность: ни пушинки не смахнешь. На сцене — зал. А у окна в сторонке О чем-то бурно спорит молодежь. А ты сейчас стремительно войдешь, Заговоришь и засмеешься звонко. Я помню все до крохотного вздоха… Теперь помчит по коридорам звон, Ты стул чуть двинешь в сторону, и он Вдруг, словно дед, прошамкает: «Мне плохо…» Спектакль идет. А вот теперь ты дома Средь моря книг, средь бронзы и шкафов. Я слышу легкий звук твоих шагов, Почти до острой нежности знакомый. Ты говоришь, но что ты говоришь, Уже неважно. Главное не слово, А звуки, звуки голоса грудного, Который ты, как музыку, творишь. А вот сейчас ты к шкафу подойдешь, Положишь книгу и захлопнешь дверцу. Ах, как щемит и радуется сердце, Ты здесь, ты рядом, дышишь и живешь! Накал завязки: злая правда слов О подлости. Как будто ранят зверя. И крик твой: «Нет! Не смейте! Я не верю!» И вся ты — гнев, и мука, и любовь! А в зале нарастает напряженье, Он здесь, он твой, волнений не тая. Скрип кресла, возглас, кто-то от волненья Чуть кашлянул, возможно даже, я. Да, все с тобою, только позови. И ты ведешь их трепетно и свято, Как по тугому звонкому канату К высокой правде, счастью и любви. Кто выдумал, что время быстротечно, Что бег его нельзя остановить? Нет! Как мустанг, что выскочил беспечно, Оно отныне взнуздано навечно, И ты в седле, ты вечно будешь жить! Спектакль идет. Он все еще со мной, Ах, как мне жаль, что ты меня не слышишь! Ты в двух шагах, живешь, смеешься, дышишь, Ну просто хоть коснись тебя рукой! Еще чуть-чуть, еще совсем немного — И занавес бесшумно упадет, И вмиг тебя и звезды у порога Все два часа безжалостно и строго От наших дней незримо отсечет… Но вот и он. Постой, а что потом? Потом — как буря вспыхнувшие лампы, Оваций гулко падающий гром, И ты в цветах, стоящая у рампы… А что еще, чего на пленке нет? Еще — стук сердца птицей многокрылой, Средь всех цветов — еще и мой букет И шепот твой сквозь шум: «Спасибо, милый!» За окнами уныло тянет вой Ветрище, как наскучивший оратор. Твой легкий шаг, твой смех и голос твой В Останкино, спеша уйти домой, Скрутил в рулон усталый оператор. Но ветер стих. И вновь такая тишь, Что звон в ушах. И кажется до боли, Что вот сейчас, сейчас ты позвонишь — Уже моя, без грима и без роли… А впрочем, что мне милый этот бред?! Не будет ни звонка, ни почтальона, Ни нынче и ни через много-много лет, Ведь нет туда ни почты, ни ракет И никакого в мире телефона. Но пусть стократ не верит голова, А есть, наверно, и иные силы, Коль слышит сердце тихие слова, Прекрасные, как в сказках острова, И легкие, как вздох: «Спасибо, милый!..»