Страница 36 из 57
Баллада о буланом пенсионере
Среди пахучей луговой травы Недвижный он стоит, как изваянье, Стоит, не подымая головы, Сквозь дрему слыша птичье щебетанье. Цветы, ручьи… Ему-то что за дело! Он слишком стар, чтоб радоваться им: Облезла грива, морда поседела, Губа отвисла, взгляд подернул дым… Трудился он, покуда были силы, Пока однажды, посреди дороги, Не подкачали старческие жилы, Не подвели натруженные ноги. Тогда решили люди: «Хватит, милый! Ты хлеб возил и веялки крутил. Теперь ты — конь без лошадиной силы, Но ты свой отдых честно заслужил!» Он был на фронте боевым конем, Конем рабочим слыл, для всех примером. Теперь каким-то добрым шутником Он прозван был в селе Пенсионером. Пускай зовут. Ему-то что за дело?! Он чуток только к недугам своим: Облезла грива, морда поседела, Губа отвисла, взгляд подернул дым… Стоит и дремлет конь среди ромашек, А сны плывут и рвутся без конца… Быть может, под седлом сейчас он пляшет Под грохот мин на берегу Донца. «Марш-марш!» — сквозь дым доваторский бросок. Но чует конь, пластаясь на скаку, Как старшина схватился за луку, С коротким стоном выронив клинок… И верный конь не выдал старшины, Он друга спас, он в ночь ушел карьером. Теперь он стар… Он часто видит сны. Его зовут в селе Пенсионером… Дни что возы: они ползут во мгле… Вкус притупился, клевер — как бумага, И, кажется, ничто уж на земле Не оживит и не встряхнет конягу. Но как-то раз, округу пробуждая, В рассветный час раздался стук и звон. То по шоссе, маневры совершая, Входил в деревню конный эскадрон. И над садами, над уснувшим плесом, Где в камышах бормочет коростель, Рассыпалась трубы медноголосой Горячая раскатистая трель. Как от удара, вздрогнул старый конь! Он разом встрепенулся, задрожал, По сонным жилам пробежал огонь, И он вдруг, вскинув голову, заржал. Потом пошел. Нет, нет, он поскакал! Нет, полетел! Под ним земля качалась, Подковами он пламень высекал! По крайней мере, так ему казалось… Взглянул и вскинул брови эскадронный: Стараясь строго соблюдать равненье, Шел конь без седока и снаряженья, Пристроившись в хвосте его колонны. И молвил он: — А толк ведь есть в коне! Как видно, он знаком с военным строем. — И, старика похлопав по спине, Он весело сказал: — Привет героям! Четыре дня в селе стоял отряд. Пенсионер то навещал обозы, То с важным видом обходил наряд, То шел на стрельбы, то на рубку лозы. Он сразу словно весь помолодел: Стоял ровнее, шел — не спотыкался, Как будто шкуру новую надел, В живой воде как будто искупался! В вечерний час, когда закат вставал, Трубы пронесся серебристый звон: То навсегда деревню покидал, Пыля проселком, конный эскадрон. «Марш-марш!» И только холодок в груди, Да ветра свист, да бешеный карьер! И разом все осталось позади: Дома, сады и конь Пенсионер. Горел камыш, закатом обагренный, Упругий шлях подковами звенел. Взглянул назад веселый эскадронный, Взглянул назад — и тотчас потемнел: С холма, следя за бешеным аллюром, На фоне догорающего дня Темнела одинокая фигура Вдруг снова постаревшего коня…Яшка
Учебно-егерский пункт в Мытищах, В еловой роще, не виден глазу. И все же долго его не ищут. Едва лишь спросишь — покажут сразу. Еще бы! Ведь там не тихие пташки, Тут место веселое, даже слишком. Здесь травят собак на косматого мишку И на лису — глазастого Яшку. Их кормят и держат отнюдь не зря, На них тренируют охотничьих псов, Они, как здесь острят егеря, «Учебные шкуры» для их зубов. Ночь для Яшки всего дороже: В сарае тихо, покой и жизнь… Он может вздремнуть, подкрепиться может, Он знает, что ночью не потревожат, А солнце встанет — тогда держись! Егерь лапищей Яшку сгребет И вынесет на заре из сарая Туда, где толпа возбужденно ждет И рвутся собаки, визжа и лая. Брошенный в нору, Яшка сжимается. Слыша, как рядом, у двух ракит, Лайки, рыча, на медведя кидаются, А он, сопя, от них отбивается И только цепью своей гремит. И все же, все же ему, косолапому, Полегче. Ведь — силища… Отмахнется… Яшка в глину уперся лапами И весь подобрался: сейчас начнется. И впрямь: уж галдят, окружая нору, Мужчины и дамы в плащах и шляпах, Дети при мамах, дети при папах, А с ними, лисий учуя запах, Фоксы и таксы — рычащей сворой. Лихие «охотники» и «охотницы», Ружья-то в руках не державшие даже, О песьем дипломе сейчас заботятся, Орут и азартно зонтами машут. Интеллигентные вроде люди! Ну где же облик ваш человечий? — Поставят «четверку», — слышатся речи, — Если пес лису покалечит. — А если задушит, «пятерка» будет! Двадцать собак и хозяев двадцать Рвутся в азарте и дышат тяжко. И все они, все они — двадцать и двадцать — На одного небольшого Яшку! Собаки? Собаки не виноваты! Здесь люди… А впрочем, какие люди?! И Яшка стоит, как стоят солдаты, Он знает, пощады не жди. Не будет! Одна за другой вползают собаки, Одна за другой, одна за другой… И Яшка катается с ними в драке, Израненный, вновь встречает атаки И бьется отчаянно, как герой! А сверху, через стеклянную крышу, — Десятки пылающих лиц и глаз, Как в Древнем Риме, страстями дышат: — Грызи, Меркурий! Смелее! Фас! Ну, кажется, все… Доконали вроде!.. И тут звенящий мальчиший крик: — Не смейте! Хватит! Назад, уроды! — И хохот: — Видать, сробел ученик! Егерь Яшкину шею потрогал, Смыл кровь: — Вроде дышит еще… Молодец! Предшественник твой протянул немного. Ты дольше послужишь. Живуч, стервец! День помутневший в овраг сползает, Небо зажглось светляками ночными, Они надо всеми равно сияют, Над добрыми душами и над злыми… Лишь, может, чуть ласковей смотрят туда, Где в старом сарае, при егерском доме, Маленький Яшка спит на соломе, Весь в шрамах от носа и до хвоста. Ночь для Яшки всего дороже: Он может двигаться, есть, дремать, Он знает, что ночью не потревожат, А утро придет, не прийти не может, Но лучше про утро не вспоминать! Все будет снова — и лай и топот, И деться некуда — стой! Дерись! Пока однажды под свист и гогот Не оборвется Яшкина жизнь. Сейчас он дремлет, глуша тоску… Он — зверь. А звери не просят пощады. Я знаю: браниться нельзя, не надо, Но тут, хоть режьте меня, не могу! И тем, кто забыл гуманность людей, Кричу я, исполненный острой горечи: — Довольно калечить души детей! Не смейте мучить животных, сволочи!