Страница 25 из 57
Судьба страны
Пути земли круты и широки. Так было, есть и так навечно будет. Живут на той земле фронтовики — Свалившие фашизм, простые люди. И пусть порою с ними не считаются Все те, кто жизнь пытаются взнуздать, И все ж они не то чтобы стесняются, А как-то в их присутствии стараются Не очень-то на Родину плевать. Нет у бойцов уже ни сил, ни скорости, И власти нет давно уж никакой, И все-таки для общества порой Они бывают чем-то вроде совести. И сверхдельцам, что тянут нас ко дну, И всем политиканствующим сворам Не так-то просто разорять страну Под их прямым и неподкупным взором. Но бури лет и холода ветров Не пролетают, к сожаленью, мимо, И чаще всех разят неумолимо Усталые сердца фронтовиков. И тут свои особенные мерки И свой учет здоровья и беды, И в каждый День Победы на поверке Редеют и редеют их ряды. И как ни хмурьте огорченно лоб, Но грянет день когда-нибудь впервые, Когда последний Фронтовик России Сойдет на век в последний свой окоп… И вот простите, дорогие люди, И что же будет с Родиной тогда? И слышу смех: «Какая ерунда! Да ничего практически не будет! Возьмем хоть нашу, хоть другие страны: Везде была военная беда, И всюду появлялись ветераны, И после уходили ветераны, А жизнь не изменялась никогда!» Что ж, спорить тут, наверно, не годится. Да, были страны в бурях и беде, Но то, что на Руси сейчас творится, За сотни лет не ведали нигде! И вот сегодня бывшие солдаты, Которые за солнце и весну Фашизму душу вырвали когда-то И людям мир вернули в сорок пятом, С тревогой смотрят на свою страну. И хочется им крикнуть: — Молодые! Не рвитесь из родного вам гнезда! Не отдавайте никому России, Ведь что бы ни случилось, дорогие, Второй у нас не будет никогда! Не подпускайте к сердцу разговоры, Что будто бы заморское житье Сулит едва ль не золотые горы. Все это чушь и дикое вранье! Не позволяйте обращать в пожарища Такие превосходные слова, Как: Родина, Отечество, Товарищи — Им жить и жить, пока страна жива! Взамен культуры и больших идей, Чтоб не могли мы ни мечтать, ни чувствовать, Нас учат перед Западом холуйствовать И забывать о звании людей! Но, как бы нас ни тщились унижать, Нельзя забыть ни по какому праву, Что Волгу вероломству не взнуздать И славу никому не растоптать, Как невозможно растоптать державу! Ведь мы сыны могущества кремлевского, Мы всех наук изведали успех, Мы — родина Толстого и Чайковского И в космос путь пробили раньше всех! И пусть стократ стремятся у России Отнять пути, ведущие вперед. Напрасный труд! В глаза ее святые Не даст цинично наплевать народ! И, сдерживая справедливый гнев, Мы скажем миру: — Не забудьте, люди: Лев, даже в горе, все равно он — лев, А вот шакалом никогда не будет! А в чем найти вернейшее решенье? Ответ горит, как яркая звезда: Любить Россию до самозабвения! Как совесть, как святое вдохновенье, И не сдавать позиций никогда!25 мая 1993 г.
Красновидово
Верю гению самому
Когда говорят о талантах и гениях, Как будто подглядывая в окно, Мне хочется к черту смести все прения Со всякими сплетнями заодно! Как просто решают порой и рубят, Строча о мятущемся их житье, Без тени сомнений вершат и судят И до чего же при этом любят Разбойно копаться в чужом белье. И я, сквозь бумажную кутерьму, Собственным сердцем их жизни мерю. И часто не столько трактатам верю, Как мыслям и гению самому. Ведь сколько же, сколько на свете было О Пушкине умных и глупых книг! Беда или радость его вскормила? Любила жена его — не любила В миг свадьбы и в тот беспощадный миг? Что спорить, судили ее на славу Не год, а десятки, десятки лет. Но кто, почему, по какому праву Позволил каменья кидать ей вслед?! Кидать, если сам он, с его душой, Умом и ревниво кипящей кровью, Дышал к ней всегда лишь одной любовью, Верой и вечною добротой. И кто ж это смел подымать вопрос, Жила ли душа ее страстью тайной, Когда он ей даже в свой час прощальный Слова благодарности произнес?! Когда говорят о таланте иль гении, Как будто подглядывая в окно, Мне хочется к черту смести все прения Со всякими сплетнями заодно! И вижу я, словно бы на картине, Две доли, два взгляда живых-живых: Вот они, чтимые всюду ныне, — Две статные женщины, две графини, Две Софьи Андревны Толстых. Адрес один: девятнадцатый век, И никаких хитроумных мозаик. Мужья их Толстые: поэт и прозаик, Большой человек и большой человек. Стужу иль солнце несет жена? Вот Софья Толстая и Софья Толстая. И чем бы их жизнь ни была славна, Но только мне вечно чужда одна И так же навечно близка другая. И пусть хоть к иконе причислят лик, Не верю ни в искренность и ни в счастье, Если бежал величайший старик Из дома во тьму под совиный крик В телеге, сквозь пляшущее ненастье. Твердить о любви и искать с ним ссоры, И, судя по всем его дневникам, Тайно подслушивать разговоры, Обшаривать ящики по ночам… Не верю в высокий ее удел, Если, навеки глаза смежая, Со всеми прощаясь и всех прощая, Ее он увидеть не захотел! Другая судьба: богатырь, поэт, Готовый шутить хоть у черта в пасти, Гусар и красавец, что с юных лет Отчаянно верил в жар-птицу счастья. И встретил ее синекрылой ночью, Готовый к упорству любой борьбы. «Средь шумного бала, случайно…» А впрочем, Уж не был ли час тот перстом судьбы? А дальше бураны с лихой бедою, Походы да черный тифозный бред, А женщина, с верной своей душою, Шла рядом, став близкою вдвое, втрое, С любовью, которой предела нет. Вдвоем без конца, без единой ссоры, Вся жизнь — как звезды золотой накал. До горькой минуты, приход которой, Счастливец, он спящий и не узнал… Да, если твердят о таланте иль гении, Как будто подглядывая в окно, Мне хочется к черту смести все прения Со всякими сплетнями заодно! Как жил он? Что думал? И чем дышал? Ответит лишь дело его живое Да пламя души. Ведь своей душою Художник творения создавал! И я, сквозь бумажную кутерьму, Лишь собственным сердцем их жизни мерю. И чаще всего не трактатам верю, А мыслям и гению самому!