Страница 6 из 154
С отвращением и стараясь не дышать, я съел все грибы. Но, видимо, мера древних отцов оказалась не по мне: жуткий холод сковал все тело. «Боже, опять история с грибами, и опять отравление… Помоги мне, Пресвятая Богородица…» До вечера я маялся у родника, извергая свой «суп» и снова погружая голову в холодную воду. К ночи стало полегче, но с тех пор вид грибов никогда не казался мне привлекательным.
Через несколько дней удалось прийти в себя и закончить работы по кровле. С нею церковь приобрела законченный вид. А когда я вставил три окошка — два в алтаре и одно на боковой южной стене, и низенькую дверь в полтора метра высотой, то с трепетной радостью перебрался внутрь.
Сосновый дух там стоял такой, словно в помещении с низеньким потолком только что покадили ладаном. В окна бесконечным прибоем бился синий воздушный океан горных просторов. Полюбовавшись своим уютным храмом, я занялся устройством очага. Мне всегда в горах нравился живой огонь, который излечивал всякую простуду своим жаром. Поэтому первым делом мне показалось не лишним соорудить камин. Его я сложил из камней, а каминный дымоход попробовал устроить из толстой полиэтиленовой пленки. Дрова ярко вспыхнули, и я уселся любоваться сооруженным очагом.
Но дым повалил обратно и повис густой пеленой примерно в полуметре от пола. На четвереньках можно было ползать по келье и даже дышать, но подняться во весь рост оказалось невозможным. Пришлось разобрать «камин» и принести из нижней кельи прогоревшую старую печь. Обложив ее со всех сторон камнями, я порадовался хорошей тяге и возможности жить высоко в скалах даже зимой.
Престол и жертвенник получились быстро, поскольку рука уже обрела твердость и сноровку в изготовлении досок. Под стеной церквушки, прямо на краю обрыва, я приладил небольшую скамью для молитвы и на ней проводил вечернее время. К празднику святых апостолов Петра и Павла удалось все закончить, принести книги, законопатить окна и двери, устроить лежак. Сделав просфоры и приготовив все необходимое для праздничной литургии, я прочитал священническое правило и с волнением стал дожидаться двух часов ночи, чтобы начать литургию. Во всех окошках искрились мохнатые звезды, создавая такое впечатление, будто церковь беззвучно летела по ночному небу. Дух захватывало от необычности такого богослужения среди бескрайнего небесного простора в чутком молчании ночи.
Когда я зажег свечи и расставил церковные сосуды, вид скромного престола и маленького жертвенника, озаряемых трепещущим мерцанием свечей, праздничные блики на сосудах, тихий звон кадила, мягкие волны ладанного благоухания по храму и литургические молитвы, которые я читал вслух, после негромкого пения чинопоследования, вызвали в душе сильное умиление. Из сердца сами собой вырвались слова: «Господи, самое лучшее в мире зрелище и самое прекрасное действие — святая Твоя литургия!» В каждое слово молитвы мне хотелось вложить всю душу и сердце. Время остановилось, вернее, оно перестало существовать — теперь уже литургия все вобрала в себя и преобразила, став Божественной осязаемой любовью, которую как будто можно было потрогать руками. Все вокруг вибрировало и было напоено ею. В этой любви присутствовал Сам Христос, и Он был этой неизреченной благодатной силой.
Внутри возникло сознание, не пришедшее из размышления, а сразу ставшее частью меня самого. Если раньше я наивно полагал, что Христос — это какое-то невероятно удивительное существо, бесконечно мудрое и любящее, но находящееся за пределами как моей жизни, так и жизни всех людей, то ныне эти представления совершенно исчезли и оставили меня в Том, Кто неизмеримо превышал все мои домыслы и догадки. Не осталось никаких умственных представлений, и все идеи полностью покинули успокоившийся ум. В нем на какой-то миг возникло непередаваемое никаким словом молчание, утвердив его в незыблемом и благодатном покое. Этот покой был свободен от всяких мыслей и тем не менее преисполнен чистоты и ясности постижения. Необычное ощущение оказалось для меня внове и вызвало некоторую растерянность, хотя что-то подобное, только в меньшей степени, возникало иногда в молитве в далекой юности. Слезы текли по щекам, заливая серое льняное облачение. Не замечая слез, я стоял на коленях у престола, не дерзая нарушить эти мгновения пребывания со Христом.
Закончив Литургию, разоблачившись и прочитав молитвы после причащения, я осторожно вышел из кельи, боясь расплескать в душе это удивительное благодатное состояние, и присел на скамью. Заря лишь слегка дымилась и розовела на востоке. «Господи, поистине Ты посреди нас!» — прошептал я. Природа еще спала, погруженная в молчание. Иное молчание, несопоставимое с молчанием природы, вновь стало усиливаться в душе, поглощая ее целиком, но и не лишая ее своего произволения. Я мог бы прервать это состояние, если бы захотел, однако предпочел остаться в нем, чтобы понять, что это такое.
Чем более ум восходил в это светлое молчание, тем безграничнее становилось его видение. Пришла вновь благодатная тишина без всяких помыслов, слезы опять невольно заструились из глаз. Горы, озаренные первыми лучами солнца, словно расплылись. Чистое пространство света внутри, где отсутствовали всякие брани, где Иисусова молитва стала тонкой и умиротворенной, перешло в непрерывное благоговейное видение. Ум целиком преисполнился видения молящегося света, лишившись всякого движения, забыв все земное и став непоколебимым, подобно горной вершине в чистоте неба. Со всех сторон непередаваемые волны света объяли мой дух, который не видел ничего, кроме этого пресветлого сияния. Непостижимое видение углублялось, изменяя дух и даже тело…
Постепенно где-то в сознании возникло смутное ощущение, что все суставы затекли от долгого сидения на скамье. Словно ниспадая, как птица без крыльев, из небесного духовного простора, я увидел себя сидящим напротив глубокого обрыва; ярко, отчетливо синели горы. Жаркое солнце било прямо в глаза. Поэтому, встав, я ушел в келью и прилег на деревянный топчан. Он будто слегка покачивался и уносил меня в несказанную благодатную тишину, незримо обновляющую сердце и душу. Эта тишина или тихость присутствия Христова переполняла грудь безграничной любовью ко всему живому и существующему, не разделяя и не отделяя никого. Весь день я провел в молитве и вечером снова вышел к заветной скамье. Многие вопросы волновали меня: как понимать эти состояния, куда они ведут и что следует делать, если они повторятся?
Взяв книгу гимнов преподобного Симеона Нового Богослова, я начал ее просматривать. Мое внимание привлекли следующие стихи: «Как не отрекутся от всякой чести и славы те, которые, став выше всякой славы и земной чести и возлюбив Владыку, нашли Того, Кто пребывает вне земли и всего видимого, Того, Кто сотворил все видимое и невидимое, и получили бессмертную славу, имея в Нем без недостатка всякое благо?» И еще меня поразила строка: «Итак, если от здешних вещей ты познаешь Меня таковым и таким образом, то и там также будешь иметь Меня, и Я неизреченным образом сделаюсь для тебя всем».
Утешенный чтением вдохновенных строк и оставив свои недоумения на волю Божию, надеясь, что они разрешатся при встрече с любимым батюшкой, я продолжал служить литургии и старался пребывать в молитве, с трепетом ожидая повторения случившегося. Но в течение всего месяца, пока я жил в верхней келье, несмотря на то, что я готовился к каждой литургии очень тщательно и благоговейно, ум больше не входил в неведомое состояние осязаемой Божественной любви. Стало ясно, что Господь ниспосылает свои Небесные дары по Своему исключительному произволению, а не в зависимости от моего ожидания Божественных посещений. И все же многое изменилось: с этой поры в душе появилась уверенность в существовании иных степеней духовного восхождения, о которых я ничего не знал и которых не понимал, имея лишь некоторое соответствие с юношеским опытом встречи со Христом.
Лето уже клонилось к августу. Дожди перепадали реже и неделями над кельей стояло безоблачное небо. Только на отдаленных вершинах Главного Кавказского хребта клубились кучевые облака, бросая на снежные склоны синие тени. В один из таких дней я читал в своей высокогорной избушке увлекшую меня книгу «Жизнеописания афонских подвижников благочестия XIX века», которую передали из Лавры. Меня она привлекла тем, что безыскусно и правдиво, без утаивания, повествовала о духовной жизни и подвигах многочисленных монахов — аскетов Святой Горы, со всеми их ошибками и неудачами. Я любил читать Жития мучеников и святых Православной Церкви, но меня удручала однообразная подгонка их Житий под некий заданный трафарет, лишавший читателя непосредственного жизненного опыта этих выдающихся светильников Церкви. После этой книги, еще не вполне осознанно, сердце мое повернулось к Афону, и он перестал казаться несбыточной мечтой, как прежде. Мне захотелось самому отыскать и увидеть все те святые места, где подвизались такие достойные и мужественные люди, неустанно стремящиеся к спасению.