Страница 43 из 154
К чаю подошел лесничий и присоединился к нашему разговору. Пока мы сидели за столом, черкесы-пастухи привели коня. В десять часов совершилась покупка. Серый в яблоках жеребец-трехлетка был красив. Издали он казался серебристым. Евстафий смотрел на него влюбленными глазами. Старик-черкес цокал языком, приговаривая: «Эх, конь! Серебро!»
— Сильная лошадка, ничего себе! — высказал свое мнение пчеловод. Лесничий тоже несколько раз обошел коня вокруг и одобрительно звонко хлопнул ладонью по крупу. Тот присел на задние ноги, пугливо поводя ушами.
— Диковат еще…
— Батюшка, как его назовем? Благословите! — взволнованно спросил инок.
— Давай назовем его Афон! — Не знаю почему, вспомнилось мне это слово.
— Отлично! Ах ты, наш Афонюшка! — Капитан звучно чмокнул коня в морду, от чего тот дернулся в сторону, однако Евстафий крепко держал его за уздечку. Но под седло он не давался никому.
— Учить его надо, вот что! — вмешался егерь. — Сумеешь, отец Евстафий?
— Василий Ананьевич, если расскажете как его учить, я сумею!
Длинным караваном, который замыкал инок, тянущий упирающегося Афона за уздечку, мы шли по известняковой тропе, в белых камнях и зарослях вечнозеленого самшита, вдоль лазоревой Бзыби наверх в скит. Рядом со мной вприпрыжку бежал Ванечка, радуясь свободе и множеству интересных гостей. На двух лошадях впереди лесничий и пчеловод везли седла, хомут, подковы, гвозди и упряжь. Валерий, рабочий из Лавры, с которым мы сдружились еще во время строительства церкви на Грибзе, как обычно, путался в своих длинных ногах:
— Чего это я сегодня так спотыкаюсь?
Распахнувшиеся просторы долины не отпускали взгляд: горные перевалы синели над рекой, такие родные и знакомые, словно заждались нас. Вслед за нашим караваном летела какая-то одинокая сойка, смешно вскрикивая и торопливо перелетая с ветки на ветку.
Не воображением, не мечтанием возбужденного ума вниду за сокровенные завесы священного бытия Твоего, Господи, но сердцем своим, осиянным несозданным Твоим светом, Возлюбленный Иисусе, туда, где дух мой по дару Твоему станет единым и цельным, постигая Твою неизреченную любовь и всецело становясь ею. Перестал я слушать рассказы слепых о том, как должно выглядеть солнце любви Твоей, ибо становились их слова свинцом в душе моей. А те из них, кто пытались показать мне пути Твои, показали мне лишь бездны и пучины. Воскреси меня из небытия, Воскресший Иисусе, иссеки во мне все, что чуждо Святому Духу Твоему, мечом премудрой мудрости Твоей, а пожаром неугасимой любви обрати в пепел мои дурные страсти и мечтания, чтобы узрел я Тебя незамутненным чистым оком преображенного благодатью духа и навеки соединился с Тобой, Богом живым, Победителем смерти.
БЗЫБСКИЕ ПЕЩЕРЫ
Когда я пребываю в любви к Тебе, Боже, тогда весь целиком пребываю в Тебе Самом, Любви беспредельной. Когда в сердце моем вспыхивает Христова любовь ко всем, пришедшим в этот мир и изшедшим из него, то бытие всех людей становится поистине моим бытием. Сладчайший голос Твой, Иисусе, да услышу я: Прощаются тебе грехи твои! (Мф. 9:2), ибо не желаю возвращаться к тем, кто прощает сам себе грехи свои. Жажду услышать святые слова эти из благодатных уст Твоих, ибо без озарения Твоего сокровенных глубин души моей я даже не смогу во всей полноте увидеть грехи мои, а увидев, без Твоей помощи не вынесу такого ужасающего зрелища, ибо видеть свой грех, по благодати Твоей, есть начало созерцания.
Росистый луг и сверкающие капли на крыше церкви красноречиво свидетельствовали о том, что осень становится полноправной хозяйкой в притихших лесах. Сладко веяло дымком из кухни, где кашеварил капитан. Ржанье коня за домом означало одно — наш конь прижился и просит куска хлеба с солью. И правда — когда я вышел из притвора церкви, Афон пасся в садовых клеверах, насторожив уши в сторону кухни. Приятно было подойти к красивому животному и погладить его теплую вздрагивающую морду с крупными темными глазами.
— Отец Симон, осторожней с конем! Он еще дикий! — крикнул капитан, выглянув в окно.
Евстафий ревниво относился ко всем попыткам гостей и братии подружиться с конем, утверждая, что хозяин должен быть у лошади один. Только мне и Ванечке разрешалось угощать коня сахаром. В несколько дней наше увеличившееся братство подтянуло все дела по скиту и заготовке дров на зиму. Рюкзаки с вечера стояли наготове. Ваня проверял свои рыболовные снасти, засыпая меня вопросами:
— Отец Симон, а на Грибзе много рыбы? А когда мы придем туда, то сразу пойдем на рыбалку? А там удилище хорошее найдется?
Его звонкий голосок разносился по скиту и очень пригодился на литургии — Ваня обладал отличным слухом и слаженно пел с лаврскими отцами. В завершение он поразил всех торжественным перезвоном на наших церковных «железках», висящих на поперечной стропильной балке. Харалампий, причастившись, ушел в свою келью, сославшись на занятость. Иеромонах Филадельф и инок Евстафий ходили неразлучно вместе, обсуждая пчеловодство, коневодство и поварское искусство. Казалось, между ними возникло полное взаимопонимание и началась дружба навеки, что не предвещало, как водится, ничего хорошего.
За день до нашего ухода приехал лесничий, и наши коноводы, взяв коня, до вечера гоняли его по саду, приучая к седлу. Вечером они оживленно обсуждали свою работу:
— Я говорю вам, отец Евстафий, толк из коня будет! — говорил степенно Шишин, прихлебывая чай и щедро заедая его булкой с медом.
Инок суетился у стола, стараясь услужить гостю:
— Вы постарайтесь, Василий Ананьевич, я вас отблагодарю.
— Нам благодарности не надо, всегда рады монахам помочь! Еще денек здесь побуду, помогу…
— Хотите, я для вас икону напишу святителя Василия Великого? — не отставал капитан.
— Что ж, это можно, напиши… А я до зимы разок в неделю заезжать к вам буду, проверять, как идет учеба… — благодушным говорком отвечал егерь, сознавая свою полную ответственность за обучение коня.
Поднявшись на Грибзу, все братство единогласно устремилось на рыбалку. После шумной, не по рыбачьей традиции, рыбной ловли отличился Ванечка — восемнадцать форелей было записано на его счет. У остальных леска путалась в кустах, крючки цеплялись за донные камни или рыба срывалась, с плеском падая в воду. Ваня старался больше всех, но тем не менее общий улов снова составил чуть больше двух десятков положенных нам форелей. Когда мы разбрелись по берегу, то неожиданно набрели на самодельную коптильню в виде шалаша. Возле костра хлопотал сын Василия Николаевича, подбрасывая в него хвойные ветки. На жердях над костром висело множество крупных рыб. Отец Филадельф и Ванечка остолбенели:
— Это надо же, столько рыбы здесь поймать!
— Вася, ты уже сколько дней здесь находишься? — спросил я, озадаченный таким уловом, хотя сам давно уже перестал ходить на рыбалку.
— Сегодня третий день, завтра домой. — ответил тот, отмахиваясь рукой от повалившего густого дыма.
— А в день сколько ловишь?
— Штук сто — сто двадцать, минимум, — ответил Василий, с усмешкой смотря на наш улов. — Возьмите у меня десяточек.
Он протянул мне связку копченой форели.
— Как же ты умудряешься ловить столько форелей? — Иеромонах не находил слов от удивления. — Какой-нибудь секрет есть?
— Места надо знать… — Рыбак рассмеялся.
Отец Филадельф не нашелся что ответить. Эта тема послужила причиной долгого обсуждения способов и секретов рыбной ловли у местных рыбаков.
После общей ухи и чая мы уединились с иеромонахом на скамье под высокой пихтой с чудесным видом на заснеженный Чедым. Свежий снежок припорошил скалы, и они сияли над темно-лиловым пихтарником багряными закатными всполохами.
— Я, отче, никак пока не выберу, что мне больше по душе: скит или Грибза. Но, кажется, пока мне лучше пожить в скиту. Как вы думаете? Хочу научиться работать с пчелами, — говорил иеромонах, любуясь остроконечной вершиной, возносящейся над нашими головами.