Страница 136 из 154
— Ну, вот и все… Царство Небесное монаху Симеону! — сочувственно сказал отец Климент. — Сделали, что могли…
Я молился не переставая. Собрались Фиваидские братья. Отец Агафодор начал готовить все нужное для погребения. Виктор отправился в столярную мастерскую делать крест, остальные пошли копать могилу возле храма святых апостолов Петра и Павла. После заупокойной панихиды мы похоронили монаха Симеона и водрузили кипарисовый крест на его могиле: «Монах Симеон, 1915–2004». Паломники принесли с моря белые камни и обложили ими могильный холмик.
Просматривая свои записи, в которых были собраны рассказы и притчи отца, я решил посвятить ему книгу, написав ее от его имени: Монах Симеон Афонский. На то что такой псевдоним автора может дать повод для разного рода измышлений, я махнул рукой: для меня отец навсегда остался Симеоном Афонским. В этих рассказах и притчах мне хотелось рассказать о сокровенной сути духовной жизни и практики, передав их словами притч и жизненных историй, по большей части поведанных мне отцом, сподобившемся милости Матери Божией почить на Афоне. Книга получила название «Таинственные беседы или сокровенные истины».
Я служил и служил литургии о новопреставленном монахе Симеоне. Отошла и растворилась в молитвенной благодати скорбь об ушедшем отце. На сердце светлело при воспоминании о том, что он скончался монахом, соборован и причащен, упокоившись во владениях Пресвятой Богородицы, в Ее Богодарованном уделе — Святой Горе. Но лишь закончились сорок дней поминовения монаха Симеона, другая скорбная весть пришла теперь к моему другу, иеромонаху Агафодору. Нам сообщили, что его отец после инсульта находится в реанимации в бессознательном состоянии. Мы срочно вылетели в Харьков, где в реанимационной палате увидели неподвижного Протоиерея Иоанна, дыхание которого поддерживалось только аппаратами. Мне всегда нравился этот человек своей прямотой, верным служением Богу и любовью к людям. Мы с иеромонахом собирались забрать на Фиваиду этого достойного человека, но Бог рассудил иначе.
Мой товарищ находился в подавленном состоянии, поэтому чин елеосвящения мне пришлось совершать одному прямо в палате. Лишь только закончились последние молитвы, как на мониторе появилась сплошная белая линия и раздался тревожный сигнал аппарата. Отец Иоанн скончался, словно до последнего мгновения дожидался любимого сына и этого соборования. Как будто он попрощался с нами и с последними словами завершающей молитвы отошел ко Господу. Последующие хлопоты и похороны почившего протоиерея вконец измотали меня. Еле живой от усталости, появился я на Новой Фиваиде вместе со скорбящим иеромонахом.
Хотя приближалась Пасха, желание помолиться всей душой и сердцем в уединенной Афонской пещере увлекло меня в любимые скалы и леса. На этот раз я поднимался один, с трудом нацедив воду по каплям в десятилитровую флягу. Ноги и руки дрожали от напряжения, но духом я чувствовал себя в этих обрывах и пропастях Афона как дома, в родной комнате. Прижавшись щекой к шершавой бугристой стене пещеры и закрыв от счастья глаза, я всей душой со слезами благодарил Матерь Божию за радость пребывания наедине с Богом.
Скоро среди каменных стен затрепетала палатка, наполнившись упругим горным воздухом, когда я закрепил ее на растяжках. Вновь чувство свободы от зимних тревог и нескончаемых скорбей ожило в груди. Вознамерившись пребывать все дни без малейшего отвлечения, душа моя углубилась в молитву, восходя по незримым ступеням от созерцания к созерцанию. Молитва перестала оставлять меня даже ночью, преображая обычные сонные провалы в целиком сознательную жизнь, где молитвенная струя текла и текла, связуя воедино день и ночь. Как отрадно было засыпать с молитвой, но еще отраднее стало просыпаться с ней в живом трепещущем сердце!
Пасхальный перезвон колоколов от Кавсокалиии до Великой Лавры наполнил афонские леса радостным гулом. Слезы счастья и благодарения Богу за благодатное воскресение души возводили молящуюся душу в небеса созерцания, соединяя ее с Воскресшим Господом и благоговейно славя Бога за всю Его беспредельную любовь к каждому страдающему и любящему сердцу. Там, в горном уединении, сердце мое встретилось с настоящей Пасхой, Пасхой новой жизни в Божественной благодати, в беспрерывной молитве и неотвлекаемом созерцании Воскресшего Христа — истинного и единственного Бога моего сердца! Все последующие дни и ночи слились в один непрерывный праздник — праздник обновленной души, восприявшей без всяких сомнений торжествующую жизнь в Господе, в которой слово «Иисус» трепетало в милующей тихости преображенного духа, полного света Христова. В этом свете Христовом была совершенная свобода, как будто с глаз сдернули повязку. В великом счастье и облегчении от земных тягот дух жил Христом и повсюду, прямо и без усилий, видел лишь одного Христа…
Спустившись в скит, я узнал от отца Агафодора, что звонил отец Пимен и передал мне свои соболезнования.
— Игумен только не понимает, батюшка, как можно Пасху праздновать одному в горах? — вопросительно глядя на меня сказал иеромонах.
Я промолчал. Но следующее его сообщение обрадовало меня:
— Мне знакомые греки в Дафни сказали, что старца Григория привезли в монастырь после операции. Совсем больной, говорят…
Я отправился в монастырь, отложив все дела и надеясь увидеть живым своего наставника. По пути удалось просмотреть все вопросы, собранные в записной книжке. Старец оказался в своей келье на койке, худой и сильно изможденный. Рядом у постели отца Григория сидел молодой монах, приставленный игуменом для ухода за больным.
— О, отец Симон, сколько лет, сколько зим! Благослови, — слабым хрипловатым голосом приветствовал меня старец; монах, сидевший у койки, встал и, взяв благословение, тактично вышел. — Как же так? Умираю я, а ты выглядишь так, словно вернулся с того света!
— Своего отца хоронил, Геронда, потом отца иеромонаха Агафодора и два раза болел воспалением легких, — с печалью поведал я наставнику происшедшие за это время злоключения.
— Все что для нас не благо, для Господа благо, отче Симоне! Ибо Он всем ищет спасения…
— А как вы себя чувствуете, отче?
— Готовлюсь развязаться со своей болезнью. — Через силу улыбнулся старец. — Даю врачам полный отпуск, так сказать… А тебе — время задать свои вопросы! — монах чуть приподнялся на своих подушках. — Говори, слушаю…
Обрадовавшись возможности увидеть и услышать старца, я поспешил с вопросами.
— Отец Григорий, чего еще нужно искать, если теперь Христос со мной, в моем сердце? Мне представляется, что выше этого в созерцании ничего нет, не так ли?
Старец вопросительно поднял бровь:
— Ну-ка, ну-ка, повтори поподробнее, что ты видел в созерцании?
Стараясь не упустить ни одной детали, я поведал монаху о своих переживаниях:
— Геронда, даже трудно все перечислить! Несмотря на жизненные напасти, благодатное присутствие Христа начало постоянно пребывать в сердце, находился ли я в молитвенном созерцании или же когда молился без всякого отвлечения, даже когда спускался за водой или поднимался с флягой за спиной по веревке в пещеру. Чувство совершенной свободы во Христе все это время переполняло мою душу, сопровождаемое сильным переживанием блаженства, словно в ней воцарился нескончаемый день благодати. Ум стал совершенно простым и цельным, объединив все силы в созерцании и единении со Христом. За время пребывания в горах множество духовных переживаний от присутствия Христа в сердце и различные понимания и откровения Евангелия приходили в мой ум, порождая многочисленные идеи и понятия, сопровождаемые духовной непередаваемой радостью. Это так здорово, отче!
Обо всем этом я с восторгом рассказал монаху Григорию, внимательно слушавшему меня.
— Ну что же, все, рассказанное тобой, естественно для созерцания, — промолвил старец. — И в этом нет ничего необычного. Умерь свои восторги! Необходимо научиться жить и дышать одним лишь Христом. Достиг ли ты чего-нибудь большего, чем это? По сравнению с достижениями великих святых, разве твои переживания и восторги что-либо значат? Чему ты так радуешься? Есть ли в твоей радости смирение? Не умаляя того, к чему ты пришел, скажу: если твои созерцательные достижения не пропитаны смирением и сознанием своего недостоинства, все это — лишь коварные уловки диавола! Все твои переживания преходящи и временны. Обрети то, что никогда не проходит и никуда не уходит. Стяжи то, что перейдет с тобой в жизнь вечную!