Страница 133 из 154
— А почему именно послушание является святостью, папа?
— Послушному все равно — жить или умирать. Скажет ему Господь — жить, он останется жить. Скажет — умирать, умрет без ропота. Поэтому послушные стоят у Бога выше всех — у них нет своей воли…
Отец, как всегда, поражал меня.
Мой друг, отец Пимен, когда мы только переселились на Новую Фиваиду, возгорелся желанием оставить игуменство и поселиться в скиту. Он обратил внимание на ту перемену, которая произошла с монахом Симеоном, и в свои приезды, бывало, беседовал с ним. Как-то архимандрит разговаривал в келье со стариком о жизни. Мне пришлось остаться стоять в дверях.
— Я тоже хотел бы молиться на Афоне, отец Симеон. Мне нравится это место, и Симон держит для меня отличную келью, но не знаю, не знаю, что скажет на это Святейший… А больше всего дела не отпускают! — делился он с отцом своими скорбями.
— А вы оставьте свои дела, пусть другие делают их, у кого есть к ним охота! — советовал отец.
— Нет, нет, отец Симеон! Что без меня станет с монастырем? И Святейшего нельзя оставить без поддержки, — вздыхал игумен.
— Слушайте, отец Пимен, вы хотите сейчас полюбоваться Афоном? — внезапно спросил монах Симеон.
— Хочу, почему бы и нет?
— Давайте зайдем в наш разрушенный умывальник и полюбуемся прекрасным видом из него!
— Но оттуда же мы ничего не увидим! — возразил игумен.
— Вот так и вам дела не дают увидеть Афон, и не только Афон…
Однажды старик услышал, как послушник Илья рассказывает мне о том, что происходит в мире:
— Обстановка в мире ухудшается. На Северном Кавказе война, теперь еще это вторжение Америки в Ирак… Я слышал, что монахи говорят — это начало третьей мировой…
Отец поднял голову от Евангелия и посмотрел на нас:
— Война? Никакой войны не бойтесь. Нужно быть живым в Духе Божием! На войне убивают только трупы…
— Как это понять, отец Симеон? — спросил озадаченный Илья.
— На войне убивают тех, кто до войны уже мертв душой… Повидал я такие дела! Кто жив остался? Те, кто людям, которые рядом, дали жить! Сам погибай, а товарища выручай! Так-то… А остальные, кто хотел убивать и наслаждаться убийствами, уже мертвы судьбами Божиими. Война — это время жатвы душ человеческих: кто к чему призван и что заслужил своими делами. Когда война начинается, у Бога нет выбора, а у людей — оправдания…
В один из прекрасных афонских вечеров я поделился с отцом своими намерениями:
— Папа, у меня появилась идея написать книгу в виде притч, а в ней поместить и твои рассуждения о жизни…
— Идея — это хорошо, а идиотизм — плохо, — ответил он шуткой. — Что такое хорошая идея? Узнать самую суть жизни и правильно рассказать о ней. А что такое идиотизм? Держаться за этот мир, как ненормальный, и всем навязывать свое понимание… Если рождается хорошая идея, то ее никто не может остановить, она сама войдет в сердца людей. А идиотизм может лишь временно тормозить правильные идеи, но больше ничего не умеет. Все идиотские идеи держатся на одном интересе — эгоизме! Пока ничего не знаешь, стремишься узнать больше. Но когда узнаешь саму жизнь, как она есть, тогда уже даже жить неинтересно с ее постоянными обманами. Вот тогда и приходится из нее уходить; игра окончена и ты понимаешь, что только Бог и нужен душе больше всего!
— Папа, а в чем суть жизни? Скажи мне, — упрашивал я отца.
— Узнаешь сам в свое время, сын, когда доживешь до моих лет. Этого словами не объяснить… Поэтому мне эта келья и четки с Евангелием дают больше счастья, чем все людские обещания и красоты жизни, от которых у нас ничего не остается, ничего, сын, не остается. Мы все оставляем людям…
Когда наступали жаркие душные ночи, мы выходили в коридор, открывали настежь широкие двери в сторону моря, откуда немного тянул ветерок, и усаживались в старые побелевшие от времени стасидии… Тихо… И монах Симеон, и я тянем четки. Блестящее словно ртуть море, в мутной горячей дымке, не шелохнется. Облака легкие, прозрачные, как невесомые, стоят в высоком мутнозолотистом небе, не закрывая полной луны. Небосклон, словно опрокинутый в серо-стальную эмаль моря, медленно меняет свой бледно-золотистый свет на розоватую дымку рассвета, встающего над Афоном. Из темноты ущелья слышны всхлипывания шакалов.
Рассветная прохлада немного освежает наши лица. Чайки проносятся над берегом, некоторые подлетают прямо к дому, словно заглядывая в окна и двери. Отец уже спит, уронив голову на руки, лежащие на подлокотниках. Я увожу его в келью и укладываю отдыхать. Такие молчаливые молитвенные ночи с отцом запомнились мне на всю жизнь. Невозвратное, неуловимое и мгновенное, словно искра, счастье жизни, от расставания с которым сжимается сердце…
Не я один испытывал любовь и признательность к монаху Симеону за то, что Бог даровал его нашему братству. Не раз я заставал братьев, беседующими со стариком. Его светлое лицо и улыбка отогревали души как братьев, так и гостей. Все последние годы я не видел в отце ни раздражительности, ни нетерпения. Своей снисходительностью он покрывал все наши промахи. Неоднократно мы говорили между собой в трапезной, как благодатно иметь в братстве пожилого человека и присматривать за ним. Несмотря на некоторые неудобства при уходе за стариком, в наших сердцах жило трепетное чувство знакомства с иной жизнью, рождающейся в близком человеке и переходящей за грань обыденности.
— Батюшка, мне стало понятно очень многое, когда мы поселились с отцом Симеоном на Фиваиде, — поделился своим открытием иеромонах Агафодор. — Что такое пожилой человек, особенно если он монах? Мы видим его стариком со всеми признаками старости, но на самом деле душа его не живет на земле, а словно уже поселилась в обители Небесной. Знаете, отче, смотрю на отца Симеона и вижу так, как будто в его старческом теле родилось новое существо, которое стремится улететь на небо! Не знаю, прав я или нет, но так я ощущаю в душе, когда вхожу в келью монаха Симеона… Эх, если бы мой отец, протоиерей Иоанн, перебрался бы к нам на Фиваиду…
— Ты прав, отец Агафодор! — согласился я. — То же самое происходит и во мне, когда я рядом с отцом. Слава Богу, что это чудо открылось нам через нашего старца, я имею в виду, как благодатно, когда в братстве есть престарелый монах! Я бы с радостью помог тебе перевезти сюда и твоего отца…
— Да, это было бы замечательно! — возликовал мой друг. — Пока не знаю, правда, как отец отнесется к этому варианту…
Наверное, Господь известил как-то протоиерея Иоанна о нашем расположении к нему, потому что вскоре он появился на Новой Фиваиде как паломник, вместе с другим иереем. Афон ему очень понравился и при отъезде он обещал своему сыну, иеромонаху Агафодору, что непременно переберется в наш скит, но, несмотря на наши намерения, Бог определил иначе…
Нашему питерскому знакомому, подружившемуся с братством, удалось купить тот самый оливковый холм на Корфу, который так нам приглянулся во время последней совместной поездки. Теперь у нас на острове появился уединенный уголок со своей церковью Благовещения. Ее мы сообща соорудили в доме, приобретенном Даниилом. Когда я заболевал и возникала опасность повторного воспаления легких, братия увозили меня на западное побережье Греции, по очереди оставаясь с отцом Симеоном. Радовало всех и то обстоятельство, что на зеленом острове с чудесным климатом находятся мощи святителя Спиридона — величайшая святыня Православной Греции.
Отец тихо старел и не желал никуда ездить. На мои предложения он отвечал:
— Сын, мне достаточно выйти на прогулку в сад. А климат меня не беспокоит. Если тебе становится хуже, можешь выезжать на время. Мне достаточно, чтобы приносили еду в келью, а то ноги слабы стали…
Его уступчивость трогала меня до слез:
— Папа, прости, что из-за болезни приходится иногда уезжать… Я тебя очень люблю!
— Сын, единственное, что действительно существует, — это любовь! Все остальное — ложное призрачное счастье. Когда мы научимся любить, то станем также испытывать боль от страданий и боли наших близких, как прежде не выносили собственной боли и страданий. Я знаю, что ты любишь меня, ты даже не представляешь, как я счастлив, что Бог соединил нас на Фиваиде! Как будто только сейчас и начал жить…