Страница 70 из 212
Как-то раз весной Авлиекул уехал в Институт и задержался на месяц на курсах переподготовки специалистов. Его жена с детьми и я остались на станции. Отношения у нас были простые и дружеские, и у меня даже в мыслях не было причинять моему другу неприятности. По-видимому, подозрение не давало бедному парню покоя, потому что когда он появился на станции, то очень внимательно посмотрел на лицо жены, потом мне прямо в глаза. Не заметив ничего подозрительного, мой друг успокоился:
— Знаешь, у нас говорят, что раз в жизни любая женщина за себя не отвечает… Спасибо тебе, что хранишь мою семью! Верно сказано — коня проверяй расстоянием, а дружбу — временем.
После этого геолог уже не посматривал на нее и на меня с тревогой.
В марте снега выпало очень много, но на солнце было очень тепло. Расчистив площадку перед крыльцом, я колол дрова. Устав от рубки поленьев, я распрямил спину и посмотрел на противоположную сторону. Там, на скалах, было заметно какое-то движение. В бинокль стало хорошо видно, как на теплых протаявших скалах лежала, греясь, медвежья семья. Огромная бурая медведица забавлялась с двумя медвежатами. Она ласково лизала их, позволяя детенышам творить с ней что угодно. Они вскарабкивались ей на голову и, кувыркаясь, съезжали с ее широкой спины. Во всех их действиях было очень много любви и ласки.
Чувство того, что все в мире движется только любовью и существует ради любви, переполняло мое сердце. Оно ощутимо жило единством со всяким существом в мире, ощущая живущую во всем любовь, и само посылало всему живому ответные волны любви. Это чувство всеобщности с природой длилось всю зиму. Мне начало казаться, что я сроднился с этим чувством навеки и никакой город не украдет никогда у меня эту любовь. Увы, приехав в Душанбе, я растерял это ощущение в первые же несколько дней так же, как терял прежде. Это заставило меня задуматься о стяжании настоящей некрадомой любви, которую ничто бы не смогло отнять. Такая любовь хранилась в Небесной Церкви, уча душу искать ее через Церковь земную, но на стяжание этой любви понадобились долгие-предолгие годы многих усилий и страданий.
Что ищешь ты в миру, сердце мое? Череду дней, превращающихся в паутину, называемую жизнью? Паутину, улавливающую соблазнами доверчивую душу? Близость людей, безполезно стареющих в безжалостных объятиях мирской суеты и в конце встречающих ледяные объятия мерзлой глины? Смех и веселость человеческую, мгновенно обращающихся в печаль и горькие слезы? Помоги мне, Боже, обрести в Божественной благодати необходимые силы и навечно отрешиться от пустого кружения в насквозь фальшивом мире, чтобы ощутить в сердечных глубинах струящуюся Твою безконечность.
ПАМИР
Бог не может стать менее добрым, чем Он есть, поэтому Бог — Свят. Мы сотворены Им как Его подобие, но склонны изменяться на худшее состояние, поэтому мы- грешные люди. Если нам удается с помощью Бога преодолеть изменение в нас на худшее и обратиться к святости, то наше истинное богоподобие восстанавливается в нас во всей полноте добра, вложенного в нас Богом. Неизменяемость в нас добра обретается через безстрастие, а восстановление в добре совершается через покаяние. Неизменяемость благодатного состояния духа и безстрастие приводят нас к истокам Божественной жизни — к Божественной любви, начинаясь с откровения благодати внутри нашего сердца.
Душа ищет безконечную усладу в мире вещей, где нет Бога, недоумевая, почему ей не удается ухватить эту воображаемую сладость, а Бог ищет для души спасения, зная, что ее блуждания и поиски в конечном мире полностью тщетны. Пустое «счастье» тщеславия, богатства и похоти полностью лживо по сравнению с простой радостью, которая естественно приходит к простому сердцу, хотя и не сравнима с подлинной истинной радостью спасения в Боге. Наука существует для угождения амбициям политиков и маньяков для достижения безграничной власти над людьми. Мудрость же дается Богом в помощь людям для достижения истинной власти над своим умом и обретения вечной жизни в Царстве Небесном. Духовная свобода не является безсмысленным бродяжничеством. Она есть совершенная независимость от всех обстоятельств. Но для того, чтобы прийти к ней, необходимо убедиться в простой истине — под лежачий камень вода не течет.
Возвращение в самого себя возможно в любом месте: в пустынях, в лесах, в горах и монастырях, а при особых условиях — даже в городе. Жизнь на этом этапе предоставила для моих поисков удивительные и своеобразные безкрайние хребты и просторы Средней Азии. В период жизни на Пештове мне удалось совершить невероятную в то время поездку, которую долго Бог не благословлял. Это был Памир, цель всех моих мечтаний, который мне даже снился. Он влек меня неудержимо какой-то своей загадочностью, где, как мне казалось, я найду ответ на свои вопросы и поиски. Во снах мне грезились встречи с таинственными святыми старцами и беседы с ними, полные глубокого смысла. Но чем больше я мечтал об этом высокогорном крае, тем дальше он отодвигался. Два года я обивал пороги разных организаций и даже побывал в Геологическом управлении, где мне предложили работу откатчика вагонеток в штольне по добыче полудрагоценных камней. Когда я в душе уже с горечью отказался от Памира, считая, что обойдусь и без него, Бог подарил мне весь этот уникальный край целиком, вплоть до самых заповедных его уголков, чтобы душа на опыте постигла всю тщетность земных исканий и решительно отважилась устремиться вглубь сокровенных душевных глубин, где обитает Христос. Но для этого Господь еще долго воспитывал и переплавлял мое непокорное сердце.
На третий год кто-то из знакомых сказал, что в Институте геологии формируется картографическая экспедиция на Памир. С чьей-то рекомендации я отправился к начальнику экспедиции, и когда увидел его в кабинете, он мне сразу понравился. Не лукавя, этот человек открыто сказал, что в такие поездки берут только сотрудников и близких людей, но когда я ему признался, что уже третий год пытаюсь увидеть Памир, он посочувствовал мне и зачислил на август в экспедицию рабочим.
— Кстати, со мной едет и моя шестнадцатилетняя дочь. Она учится в Питере, а на лето едет в горы со мной. Остальные — это мои сотрудники, — добавил он, давая понять, какая у него будет группа.
Но к этому времени обстановка на границе сильно осложнилась. Весной над Пештовой несколько ночей подряд стоял сильный гул тяжелых самолетов, летевших в сторону Афганистана. По радио открытым текстом работали военные радиостанции, где кто-то кричал военные позывные и докладывал: «Мы в Афганистане советскую власть устанавливаем!» Потом радио и телевидение официально сообщили о военной помощи правительству Афганистана со стороны Советского Союза. Некоторые сотрудники нашего Института несколько раз бывали в этой стране в командировках, и даже водитель рассказывал о необыкновенном уважении к белому человеку — «сахибу» — местного населения. Когда простой институтский шофер входил в чайхану, все вставали и отдавали ему честь. В Душанбинском университете учились афганские студенты и с некоторыми из них у меня были дружеские отношения. Теперь все это рухнуло навсегда.
Мне удалось присоединиться к небольшой группе геологов на самый дальний маршрут, в которую ее руководитель включил и меня, — в юго-восточный угол Памира на границу с Афганистаном, где находится грандиозный горный узел планеты: Каракорум, Гиндукуш и Гималаи. «Вот это удача, слава Тебе, Боже!» — радовался я, укладывая наше снаряжение в грузовик. Получив на погранзаставе дополнительный пропуск в запретную зону Памира, мы все собрались у машины, чтобы проверить наш груз еще раз. Уже много дней я замечал на востоке, на территории Китая, гигантское белое облако, которое не меняло очертаний, словно застыло над землей.
— Что это за огромное облако, которое не двигается? — спросил я у начальника. Он протянул мне бинокль:
— Это не облако, это пик Музтаг-Ата, семь тысяч шестьсот метров.