Страница 16 из 212
В этом виде ныряния они оставались непревзойденными мастерами и от них я заразился страстью к глубоким погружениям, которым я отдавал себя, сколько сил было в теле и насколько хватало воздуха в легких. Позже в одиночку я начал нырять с самодельного плота, нагрузившись тяжелым камнем, оставляя его на дне после достижения нужной глубины. Иногда при погружении я испытывал сильную боль в ушах, но прохлада и волнующий восторг от встреч с таинственной бездной моря облегчали мою душевную боль от запутанности в глубинах собственной души.
Между тем постижение изнанки мирской «дружбы», не сдерживаемое никакими правилами, шло своим чередом. Пришлось на личном опыте узнать, что полная потеря стыда наступает тогда, когда становится стыдно не быть безстыдным, как и полная потеря совести начинается тогда, когда совестно не быть безсовестным.
Ведь и я, валяющийся в грехах и уже соблазненный в помыслах, должен был стать следующей жертвой, отданной на заклание злу и разврату! Тогда во мне рождался мучительный вопрос: почему Ты, Господи, жалел меня и отводил от моей души то страшное зло, о безжалостности которого я даже не подозревал? Неисповедимое человеколюбие Твое, Боже мой, устыжает меня! Прости, Боже, всех нас, соблазненных и соблазняющих других падением в ненасытное зло, именуемое «развлечением» ослепленными и заблудшими людьми, признающими «нормальность» мира сего…
В своих страстях мы уходили все дальше от Бога, но уйти от бича Его невозможно никому, ибо это — бич милосердия Божия, и оно настигает нас внезапно, возвращая наши сердца и души в Его всепрощающие отеческие объятия. Господь мой, Ты — поздняя радость моей души, выплывшей с Твоей помощью из безумных пучин юности! От действия простенькой молитвы становилось все легче и легче, но она требовала полного сосредоточения, всего внимания ума и забирала много душевных сил, что раз от разу побуждало меня к поискам уединения. Такое отделение от дружеских компаний, в то время как я слыл веселым и компанейским парнем, вызывало недоумение и непонимание, но юношеский возраст и веселый нрав покрывал все недостатки моего общения, а покладистый характер проявлялся в теплых и дружеских отношениях со всеми людьми. Продолжая учебу в техникуме курс за курсом, я становился старше, по-прежнему учась лишь ради того, чтобы получать стипендию и тратить ее на свои прихоти, которыми я уже не восторгался с той радостью, которую испытывал прежде.
Чтобы не казаться родителям «прожигателем» жизни и доказать им, что никакой физический труд нисколько не пугает меня, я стал разгружать вагоны со щебнем на железнодорожных складах. Вместе с одним спортсменом-сокурсником мы по воскресным дням периодически зарабатывали свои карманные деньги, разгружая один вагон щебня на двоих. В этих добытых своими мозолями деньгах было что-то особенное. Именно с этого трудового заработка мне нравилось покупать подарки родителям. Тогда отец понемногу начал посматривать на меня с интересом, а мама с тихой радостью обнимала меня, благодаря за подарки, но общение со сверстниками вновь и вновь уводило меня из дома.
Порой мама доставала старую шкатулку, где хранила красивые цветные открытки, которые я дарил ей в школьные годы на восьмое марта. Их я долго выбирал, стоя у стеклянной витрины на почте. На обратной стороне я рисовал какую-нибудь небольшую картинку цветными карандашами, надписывая ее множеством различных пожеланий. Перебирая открытку за открыткой, мама говорила, улыбаясь:
— Какой ты был хороший тогда, сынок!
— А сейчас, что — плохой? — спросил как-то я.
— Сейчас ты гулевой! — и поникла над ними седеющим пробором. Еще она часто просила меня:
— Не обижай девушек, сынок, у них и так тяжелая доля! Как бы я хотела родиться мужчиной! Я бы обязательно прожила интересную жизнь, а не такую, как сейчас — у плиты и у кастрюль…
Самообольщенные и властные личности ищут себе подобных, но, не уживаясь с ними, соблазняют на «дружбу» с собой наивную и доверчивую душу, убивая ее развратом и полной властью над нею, ненавидя ее за непохожесть. Как часто целомудрие мое было предметом извращенной злобы, спрятанной под личиной ложного «товарищества», соблазняющей простаков испытанием новых «удовольствий», несущих в себе замаскированную месть. Помню, как разгульные лживые друзья опоили меня какой-то дурной смесью, которую сами не пили, а лишь сделали вид, что вместе со мной разделили «по-дружески» предложенное ими зелье. Заметив, что мне стало хуже, они бросили меня одного. Теряя сознание, я рухнул на скамью возле здания городского цирка. Какая ирония жизни! В самом деле, разве не цирком была наша юношеская «дружба»? Дыхание в моей груди стало останавливаться. Задыхаясь и шатаясь, собрав остатки сил, я встал и побрел по трамвайным путям, а когда прошел совсем немного, последние силы оставили мое тело. Я упал на рельсы, уже не слыша трезвонящего трамвая, несшегося на меня.
Прошу Тебя, Боже, отблагодари того человека, который успел остановить мчавшийся трамвай и вызвать скорую помощь! Отблагодари и тех милых и заботливых медсестер в больнице, промывших мне, лежавшему без сознания, внутренности мои от страшного яда, окруживших меня заботой и состраданием, и буквально вытащивших меня из рук безжалостной смерти! Прости, Боже, тех предателей-«друзей», встретивших меня через несколько дней и недоумевающих, как я остался жив? Прости им, Господи, их заблуждения. Им тоже я приношу свою благодарность за то, что открыли мне цену мирской «дружбы», которая, не будучи наполнена Богом, становится смертью для доверчивых душ, верящих в ее призрачные отношения, ведущие в бездны безысходного разочарования и отчаяния.
Неведомыми путями жизнь вскоре сблизила меня с двумя тридцатилетними парнями, чей кругозор был гораздо шире и выше моего и моих сверстников. Оба они закончили историко-филологический факультет университета. Один из филологов работал журналистом и писал стихи, а другой подвизался в должности заведующего каким-то отделом в облисполкоме и имел статус литературного критика для своего друга-поэта. Их объединяло, помимо квартиры, которую они снимали на двоих, и периодических шумных пирушек, сильная и глубокая любовь к поэзии. Журналист тогда печатался в различных городских изданиях и готовил свой первый сборник стихотворений, за которым последовало много других томиков его успешного творчества. Впоследствии, переехав в Минводы, он стал уважаемым писателем и поэтом на Северном Кавказе. Его друг, критик, удачно женился, но потом следы его затерялись.
Моим новым друзьям удалось приободрить меня, уверив, что в жизни есть светлая сторона, которая зовется — поэзия. Вновь стало истово вериться в нежданное счастье. К ней они и приобщили меня. В чем-то я был с ними согласен, ведь стихи помогали мне жить и после молитвы являлись для меня путеводной звездой в моих исканиях. Я пообещал своим друзьям, что тоже начну писать стихи и отдавать им для просмотра. Тогда я еще не понимал, что для тех, кто живет вымыслом, этот вымысел может стать дороже Бога, ибо становится стеной между душой и Самим Богом. Душа, обманутая зрелищем быстро преходящего земного мира, начинает любить свои жалкие копии жизни больше самой Истины и начинает поклоняться мертвым идолам земного счастья, переставая искать единственную опору в истинном Подателе жизни и вечного блага — Христе.
Прежде чем окунуться в творческую жизнь, я задумался: нельзя говорить чужим языком, даже языком стихов Есенина и Блока. Нужно писать свое и о своем, а самым близким для меня тогда были Кубань и Дон, казачество и его трагическая судьба, открывшаяся моему сердцу в гениальном романе «Тихий Дон». Отец часто говорил мне, что это единственный роман, в котором есть половина правды! Я обратился к казачьим песням Кубани и Дона и у меня кое-что стало получаться. Наставники одобрили мои первые творения, показав их какому-то таинственному мэтру поэзии, худому, в круглых очках, похожему на поэта Хлебникова. По его словам, эти стихи были близки к народным песням, и посоветовал отдать их местным композиторам. Некоторые стихотворения переложены были на музыку и их исполняли местные оркестры, другие песни попали на танцплощадки, отдельные песни отослали на пробу в Москву известной тогда певице, но там, кажется, ничего не вышло.