Конфигурация

Взгляд Фаара упал на солнечную арфу, которую Киэн несколько минут назад бережно положил на специальную подставку в углу комнаты. Приглушённый верхний свет давал возможность отчётливо видеть каждый серебристый перелив, пробегающий по туго натянутым струнам инструмента. Плавно изогнутый корпус нежно-зелёного цвета казался совершенством, словно йуу была физическим воплощением какой-то идеальной идеи, к которому простому смертному нельзя прикоснуться. Совершенством, не существующим в повседневной жизни.

Фаар поспешно отвернулся от арфы. Это всё она, йуу, виновата. Йуу и Киэн, его дар, его волшебное мастерство, способное вызвать к жизни музыку, которая преображает всё вокруг. Преображает, возвращая миру его первозданную чистоту. Делает невозможным притворство и рождает желание открыть те помыслы, которые постоянно приходится прятать ото всех - или почти ото всех.

"Осторожнее, - мысленно предупредил себя Фаар. - Не поддавайся своей чрезмерной восприимчивости. Сколько раз Таэо повторял тебе, что способность слишком легко приводить разум в состояние, близкое к лаатару, принесёт скорее неприятности, чем благо?"

Обычно такие обращения к самому себе мгновенно возвращали Фаара с небес на землю, но теперь это не очень-то помогло. Даже ровный, спокойный цвет стен комнаты, серый с едва уловимым лазурным оттенком, не действовал успокаивающе. А когда Фаар заметил возле окна картину со стилизованным изображением обоюдоострого ножа киу, на которую не обратил внимания прежде, пропал всякий смысл думать о спокойствии. Наверное, точно такое же чувство он испытал бы, если вдруг в полной темноте, шаря вокруг себя руками, случайно наткнулся бы на лезвие настоящего киу. Если бы сейчас ещё сохранились эти архаичные ножи, служившие на заре гиотской истории ритуальным орудием в поединках энергий...

"Две разные силы, слившись в одну, преодолеют оковы. Подобно древнему киу, что разрезает и камень..." - не к месту всплыли в памяти строки из книги, прочитанной уже не один раз. Снова то же самое... Если Киэн сейчас скажет ещё что-нибудь о людях, он, Фаар, окончательно потеряет над собой контроль. Нет, нельзя позволить Киэну сделать это.

- Возможно, я действительно стал чуть более склонен к противоречиям, чем многие другие. Но, признаюсь честно, господин Киэн, я рассчитывал, темой нашего с вами разговора станет музыка, а не моя работа.

- А я с удовольствием поговорил бы с вами и о первом, и о втором. И, надеюсь, такой шанс ещё представится. А пока - мне скоро нужно будет вернуться на сцену.

- Да, - спохватился Фаар, обрадовавшись, что появился предлог закончить встречу, последствия которой могли обернуться не лучшим образом, - прошу извинить меня за то, что отнял время вашего отдыха. Теперь я вас покину: хотя бы минута покоя перед выступлением артисту необходима.

- Надеюсь, господин Фаар, я употреблю эту минуту с пользой... и смогу преодолеть своё внутреннее противоречие.

Попрощавшись с артистом, Фаар вышел из комнаты отдыха. Вышел, не подав виду, как сильно его удивили последние слова Киэна. Что он имел в виду?.. Ломая голову над этим вопросом, Фаар возвратился в зрительный зал Театра музыки, и занял своё место в одной из лож бельэтажа.

Объявили о начале второго отделения концерта. Разговоры стали смолкать и, когда на сцене появился Киэн, сделалось совсем тихо. Освещение в зрительской части погасили. Стали заметны пробегающие по стенам снизу вверх, от пола к высокому сводчатому потолку, крошечные искры подвижного поля, которое подпитывало предэнергетическую структуру здания. Озарённая несколькими неяркими лучами сцена представлялась единственным светлым островком в целом мире.

Но даже если бы обстановка была другой, если бы Фаара окружал посторонний шум и мельтешение лиц и событий - он бы попросту ничего этого не заметил. Пока музыка Киэна звучала - она была единственной воплощённой реальностью. Не потому, что остальное уходило на второй план, а потому, что музыка вбирала в себя и объединяла всё. Абсолютно всё. Неизмеримо, несопоставимо больше того, что способен постичь разум, заключённый в физическую оболочку. Благодаря ей на какие-то мгновения вопреки всем доводам логики недостижимое становилось возможно.

Никакие слова, никакие описания не отразили бы и малой доли красоты и внутренней силы этих звуков. Никакие описания и не нужны, если просто слышишь музыку, просто живёшь в ней... или живёшь ею.

...Первым чувством, которое пришло, когда смолкли последние ноты, и в зале вновь воцарилась тишина, было отрицание. "Это не может закончиться, такому совершенству следует жить вечно!" - хотелось крикнуть Фаару. Но он, конечно, не крикнул. Вместо того поднялся с кресла и присоединился ко всеобщей бурной овации.

- Благодарю вас, господа, - обратился Киэн к зрителям, когда аплодисменты начали стихать. - Я забыл объявить об этом в начале, но исправлю свою оплошность теперь: пьеса, которую я сегодня впервые исполнил для широкой публике, посвящена шиохао Иноо. "Преодоление" - её первое название, а второе - "Лиловый киу".

На какое-то время в зале стало почти так же тихо, как в первые мгновения после того как Киэн закончил играть. Потом по зрительским рядам пробежал удивлённый шёпот. Отдельные более громкие возгласы могли расслышать все:

- Какая удивительная смелость!

- И оригинальность... новаторство...

- Лучше сказать - вызов, который искусство бросает обыденности...

Не прошло и минуты, как зал снова наполнился громом аплодисментов, и Киэну пришлось - в который уже раз - раскланиваться.

Но зрительское восхищение не должно быть чересчур долгим. Надо во всём проявлять такт и умеренность. Ведь пока звучат аплодисменты, артист остаётся на сцене. А выступление наверняка его утомило.

Вставая со своих кресел, зрители один за другим стали покидать зал. Только Фаар не двигался с места, словно решил никогда не оставлять ложи. До него доносились обрывки разговоров - публика делилась впечатлениями, высказывала восторженные отзывы... Но Фаар не прислушивался к словам, для него они сплетались в сплошной невнятный гул, который постепенно отдалялся, и вскоре совсем стих. Лишь оставшись совершенно один, он, наконец, поднялся и сошёл в партер.

Край занавеса отодвинулся, и по лестнице, которая находилась с боку сцены, в зал спустился Киэн.

- Вы хотели что-то мне сказать, господин Фаар? Тоже похвалить мою "удивительную смелость"?..

- Нет. То есть, да, но... - не зная, как продолжить, Фаар запнулся.

- Далеко не всегда искусство действительно даёт свободу. Но, как видите, мне оно её всё же принесло... в какой-то мере. Не каждому простили бы такое посвящение.

- Но ведь это была не просто смелость и вызов, правда? Это они могут думать так... - Фаар неопределённо указал рукой в сторону дверей, через которые вышли зрители. - А я, кажется, понял, что вы хотели сказать...

- Вам.

- Да, мне. Если пожелаете, приходите как-нибудь вечером в дом около фонтана Наамао. Ключом будет вот это. - Фаар протянул музыканту небольшой круглый жетон с волнистыми краями.

- Благодарю, господин Фаар. Я приду.

- Мы будем вас ждать. А пока - до встречи. Ещё раз спасибо за чудесную музыку.

- Что вы, не стоит благодарности. До свидания.

Обещание музыкант выполнил через несколько дней. Фаар уже предупредил своих друзей, которые собирались в доме возле Наамао о том, что в их кругу появится новый единомышленник. Такая перспектива вызвала у них одобрение - но и опасения тоже. А двое-трое даже высказали недовольство тем, что Фаар принял решение, не посоветовавшись с остальными. Ведь он рисковал не только своей безопасностью.

Но после личного знакомства с Киэном недовольные успокоились, решили, что ему вполне можно доверять.

- Так значит, Театр - не единственное место, где вы отдыхаете душой? - спросил музыкант, когда они с Фааром остались в относительном уединении. Другие участники общества "Лиловые дни" находились в той же комнате, но в этот момент были заняты каким-то разговором.