Страница 23 из 73
Она таскала меня на танцы и постоянно твердила, что я писаная красавица.
Однажды на одной из таких вечеринок Стелла познакомила меня с другом своего очередного возлюбленного. Парень был лет на десять старше нас, работал токарем, а в свободное время перепродавал на рынке джинсы и другую модную одежду. Он стал серьезно ухаживать за мной и очень сожалел, что мне еще не исполнилось восемнадцати лет. Я не понимала почему. Ведь до восемнадцати оставалось всего три месяца.
Он был очень внимателен ко мне, брал с собой на вечеринки в компании своих приятелей и никому не позволял относиться ко мне небрежно. Тем более – смеяться надо мной. Однажды один из его пьяных дружков спросил, глядя на меня, зачем он возится с этой малолетней жидовкой. Олег взял со стола бутылку и без слов запустил ее в голову своему приятелю.
После этого я поняла, что полюбила Олега на всю жизнь. Но главное – я считала, что и он тоже полюбил меня на всю жизнь. Мы никогда не говорили об этом, но мне и не требовалось слов.
Взрослая жизнь действительно оказалась в тысячу раз лучше, чем детская. Я оказалась права.
Примерно через неделю после случая с бутылкой Олег предложил мне пойти с ним на рынок, надев предварительно джинсы, партией которых он собирался торговать в тот день. Я с радостью согласилась быть манекеном. Теперь это называется моделью. За три часа Олег распродал почти все джинсы.
В следующее воскресенье я рекламировала модный французский комбинезон. Это был день моего рождения. Мне наконец исполнилось восемнадцать.
Было раннее утро. Только что прошел легкий дождик, оставив на асфальте маленькие лужицы. Парни и девчата степенно ходили вдоль торговых рядов, лузгали семечки, прицениваясь к модной одежде, разложенной на сумках и газетах. Торговля шла бойко. К полудню остался всего один комбинезон.
Олег ушел ненадолго, а вскоре вернулся с букетом белых роз. Поцеловал меня в губы, крепко прижал к себе, поздравил с днем рождения. Мне очень хотелось, чтобы он сказал, что любит меня, но он почему-то не сказал. Я решила: вечером скажет обязательно. Впрочем, это была единственная малость, которая слегка омрачала мое счастье.
Олег был высокий и сильный. Он восхищался моей фигурой в комбинезоне. Говорил, что я очень красивая. И если заверения Стеллы вызывали во мне сомнения, то Олегу я верила безоглядно.
Я смотрела на него, и мне хотелось подарить ему весь мир. Солнце, и небо, и звезды, и даже трогательные едва заметные остатки лужиц. Я начала мысленно сочинять стихи об этом и старательно запоминать сочиненные строчки, потому что Стеллы с карандашом и бумагой наготове рядом не было, как вдруг к нам подошел молодой милиционер, велел собрать оставшийся товар и пройти с ним в отделение.
Сначала мне не было страшно – ведь Олег крепко держал меня за руку и шептал, что все будет хорошо. И потом, я ведь не торговала, а просто была манекеном.
В отделении милиции, расположенном тут же, на территории рынка, было шумно и многолюдно. Мы вошли в комнату, где сидели такие же фарцовщики с вещами, как Олег. Через несколько минут милиционер, который задержал нас, предложил мне пройти с ним. Одной, без Олега...
Дальше мои воспоминания похожи на вспышки. Словно я находилась в темном помещении, где периодически зажигали ослепительный свет, от которого ломило глаза. Молодой милиционер долго вел меня по коридору, и наконец мы вошли в небольшую комнату с длинным столом, деревянными ободранными стульями и кипами старых газет, разбросанных по полу.
Милиционер был кудрявый, с голубыми прозрачными глазами и красными руками. Я и сейчас вижу его шершавые руки, похожие на клешни рака. Он посмотрел мой паспорт.
– С днем рождения, Эсфирь Фиш. Не жаль начинать совершеннолетнюю жизнь в тюрьме?
– Почему в тюрьме? – Дикий страх парализовал тело. Ноги и руки затряслись. – Я ведь ничего не продавала.
– Кто же это может доказать? Оба сядете. Вместе с вашим напарником. Только в разные камеры.
Меня никогда не учили, что нужно делать в милиции и как разговаривать с милиционерами. Я только часто слышала, что у них неограниченная власть и что доказать ничего невозможно. Я молчала, не в силах выговорить ни слова. Облака и звезды вперемешку проплывали перед моими глазами – и четыре вызубренные строчки стихотворения, которые я начала сочинять для Олега. Но все это мгновенно исчезло, как только милиционер вновь обратился ко мне:
– Я отведу тебя сейчас в камеру предварительного заключения. Посидишь там часок, поразмышляешь о своем аморальном поведении.
В камере сумрачно. Грязно. Пахнет плесенью и еще чем-то тошнотворным. Пьяная женщина в рваной юбке предлагает мне закурить. Я почти теряю сознание. Она хохочет, тычет мне сигарету. Невыносимо хочется открыть глаза и проснуться в своем доме, чтобы рядом оказались мама с папой, а все это превратилось в страшный сон. Время останавливается...
Еще одна женщина разворачивает газетный сверток, достает яйцо и хлеб с маслом и колбасой. Старательно чистит яйцо, бросая скорлупу рядом с собой на грязный пол.
Солнечный луч высвечивает белые треугольники, квадратики, кругляшки скорлупы. Что делать?
Милиционер возвращается, забирает меня из камеры, снова приводит в комнату с рваными газетами.
В комнате сидит Олег. Словно каменная глыба сваливается с меня. Бросаюсь к нему, рыдаю, умоляю помочь, сказать, чтобы меня отпустили, что я ничем не торговала.
Олег гладит меня по голове. Кладет свою большую ладонь на мои трясущиеся руки.
– Все просто, Фира. Этот мусорок тебя сейчас трахнет, а потом отпустит нас с миром. Даже дела никакого не заведет. Ну понравилась ты ему очень. Девочки опять же у него никогда не было. Одни шалавы. Он попробовать хочет, как это. Ну кто мог подумать, что ты у нас такая красавица писаная.
– Как – трахнет?
– Как, как? Ты что, из детсада?
Чайки, похожие на ворон, орут над моей головой, хочется убежать к реке и остаться там в тишине одной. – Я ведь никогда этого не делала...
– Ну так сделаешь. Тебе же восемнадцать сегодня. Сегодня можно.
– А вчера?
– Вчера нельзя. Несовершеннолетних нельзя трахать. Посодют. А сегодня ты уже хоть куда! Взрослая.