Страница 5 из 16
– Найджел! – воскликнул я. И добавил: – Ты что, работаешь водителем фургона? Я думал, ты голубой.
Найджел огрызнулся:
– Голубой – это не карьера, Моул, это сексуальная ориентация.
– Ну – забормотал я, – мне казалось, что ты найдешь себя в сфере искусства.
– Поварского, что ли, искусства? – захохотал он.
– Но я думал, ты буддист, – продолжал я, копая могилу еще для одной темы разговора.
Найджел вздохнул:
– Буддистам разрешается водить фургоны.
– А где твои оранжевые одежды? – спросил я, оглядывая Найджела, с ног до головы затянутого в джинсу.
– Я постиг, что внешние проявления духовности затмевают внутренние.
Я осведомился о его родителях. Оказалось, отец лежит в больнице, где ему должны вставить в голову новую стальную пластину, а мать все еще выпытывает у сына, когда он найдет себе приличную девушку.
– Так ты не сказал родителям, что ты гей?
– Нет, – признался Найджел, глядя на тарахтящий у бордюра фургон. – Послушай, это долгий разговор, почему бы нам как-нибудь не встретиться?
Мы обменялись номерами мобильных телефонов, и Найджел уехал.
По ступеням спустилась мама в сопровождении Уильяма и нетерпеливо разорвала пакет:
– Это мой костюм в честь победы лейбористов. Сегодня вечером я буду стоять в нем за прилавком.
Под многочисленными слоями оберточной бумаги сиротливо ютился темно-синий брючный костюм. Мамино лицо обрюзгло больше обычного.
– Я заказывала красный! – закричала она.
Мама разразилась гневной тирадой, суть которой сводилась к тому, что нет никакой возможности надеть темно-синее в честь победы Пандоры. Среди прочего она грозилась подать в суд на магазин «Некст» – за нанесение морального ущерба. Я выудил из слоев бумаги заполненный бланк заказа и обнаружил, что в колонке «цвет» мама указала «темно-синий». Не могло быть сомнений, что она собственноручно поставила отметку. В конце концов мама согласилась, что «Некст» не виноват. Узнай об этом Чарли Давкот, мамин адвокат, он бы начал оплакивать потерянный гонорар. Мама подала в суд на магазин «Туфлемания» за то, что ее туфля на шпильке подвернулась на вершине горы Сноудон, в результате чего мама едва не скатилась вниз. Я втайне надеялся, что она проиграет процесс. Если бы мама выиграла, закон еще сильнее уподобился бы ослу. Чарли Давкот явно пользуется положением полоумной женщины, пребывающей в климактерическом периоде, для которой никак не подберут гормональную терапию.
Я предложил позвонить в «Некст», чтобы они срочно доставили красный костюм. Но мама пренебрежительно отмахнулась:
– Как же, привезут!
Но я все же позвонил Найджелу на мобильник, и он обещал сделать, что сможет, хотя и предупредил, что «все красное идет на ура», и напророчил, что лейбористы одержат оглушительную победу. Я попытался рассказать ему о моем секретном информаторе Фреде Гиптоне, но связь прервалась. Я с раздражением обнаружил, что часть пролитого Уильямом молока просочилась в микрофонные дырочки.
В еще большее раздражение я пришел, когда Уильям отвлекся на Нового Пса и перевернул вторую миску с кукурузными хлопьями; отвратительная смесь из сахара и бурого молока закапала прямо на ширинку моих светло-серых хлопчатобумажных брюк. Я подскочил к раковине, схватил тряпку для мытья посуды и вытерся, но в складках тряпки таилась иная, еще более мерзкая субстанция – вероятно, апельсиновый сок, – и эта субстанция добавилась к пятну от кукурузных хлопьев. Слившись, они трансформировались в огромное пятно, наглядно свидетельствовавшее о застарелом недержании мочи. Я огляделся в поисках стиральной машины, но вспомнил, что она является предметом судебного разбирательства и в данный момент пребывает в лапах производителя. Еще одна работенка для Чарли Давкота.
– Можешь позаимствовать брюки у отца, – посоветовала мама.
Я разразился демоническим хохотом при мысли, что меня увидят в отцовских брюках.
– А где он, кстати?
– Наверху, в постели. У него клиническая депрессия, – без всякого сочувствия сказала мама.
– И чем она вызвана? – спросил я, когда мы поднимались по лестнице (усеянной мириадами игрушечных и смертельно опасных машинок).
На лестничной площадке мама понизила голос:
– Во-первых, он знает, что больше не будет работать, во всяком случае, на нормальной работе. Во-вторых, у него геморрой и он боится операции. В-третьих, он уже три месяца как импотент.
Из спальни донесся вопль:
– В-четвертых, его достала долбаная жена, которая выбалтывает интимные подробности всем встречным-поперечным!
Мама распахнула дверь спальни.
– Адриан – это тебе не встречные-поперечные! – завопила она в сигаретную мглу.
– Зато парень из долбаного видеопроката – он самый и есть! – проревел отец.
Уильям бросился на распростертое тело моего отца и горячо поцеловал его. Отец пробормотал:
– Этот малыш – единственная причина, почему я еще не покончил с собой.
– Что значит «покончил с собой», дедушка? – спросил Уильям, расстегивая пуговицы на пижаме отца. (Его физическая ловкость иногда воистину поражает.)
Я тут же вмешался – очень в духе моих родителей прочесть лекцию о суициде ребенку, не достигшему трехлетнего возраста.
– «Покончить с собой» означает… означает… стать лучше, – солгал я. – Кстати, тебе не станет лучше, если отдернуть занавески, открыть окно и впустить в комнату божий свет и свежий воздух? – спросил я у отца.
– Нет, нет, – захныкал он. Затем с интонацией Бланш Дюбуа добавил: – Нет, нет, я не люблю свет.
Я окинул взглядом комнату и понял, что маминого хаоса из книг, журналов, косметики и кремов в спальне больше нет. Единственный признак какой-либо индивидуальности – папин пузырек с транквилизаторами. Мои родители явно спали порознь.
– А вылезти из постели и поехать со мной на избирательный участок ты не желаешь? – любезно осведомился я.
Отец застонал и уткнулся лицом в стену. В среду 2 апреля 1997 года я заметил на его голове лысину размером с пятипенсовую монету, во время нашей последней встречи лысина была размером с диабетическое печенье («Маквитиз»).
Я решил предпринять попытку, дабы вывести наши отношения на новый уровень, – отныне стану разговаривать с отцом так, словно в нем нет ни капли фальши. Начал я с того, что отпихнул Уильяма и лег на кровать рядом с отцом. Похлопал его по костлявому плечу и произнес слова, которые на шоу Опры Уинфри сболтнул какой-то спец по семейной терапии:
– Мне жаль, что ты так несчастен, папа. Чем я могу тебе помочь?
Отец быстро повернулся ко мне лицом.
– Ты говоришь, как хренов консультант из магазина, – ответил он. – И мне тоже жаль, что я несчастен, Адриан, но знаешь, что сказал Фрейд по поводу счастья?
– Нет, – признался я, – я последователь Юнга.
Отец приподнялся на локте.
– Фрейд написал в «Ридерз дайджест»: «Для счастья нужны две вещи: Любовь и Работа», а у меня больше нет ни того ни другого.
Рот его скривился, и он снова уткнулся лицом в стену.
– Ну спасибо тебе, Джордж, – с едким сарказмом сказала мама. – Моя любовь, значит, не в счет, да? – В ее глазах стояли слезы, грозя хлынуть на щеки черной тушью. – Тони Блэр даст тебе работу, Джордж, а с любовью мы уж как-нибудь разберемся. – Она повернулась ко мне и понизила голос: – Под словом «любовь» он подразумевает секс. – Мама наклонилась и поцеловала отца в лысину. – Мы еще раз сходим к тому сексологу, правда?
Я встал и бочком направился к двери, жалея о том, что спровоцировал эту Опра-подобную семейную исповедь. Уильям протянул мне руку, и мы вместе вышли из комнаты, но, увы, я все-таки успел услышать слова отца:
– Я не позволю, чтобы мне в хрен делали уколы, Полин.
– Кто такой Хрен? – заинтересованно спросил Уильям, когда мы спускались по лестнице.
Одна из «Спайс герлз» – по-моему, Эмма – гладила на кухне юбку размером с почтовую марку какой-нибудь африканской страны. То была Рози, моя родная сестра.
– Как дела с домашними заданиями? – спросил я.