"Савмак"

Наконец Аттала, натянув поглубже на голову и уши пушистую белую заячью шапку, решительно направилась к своему коню. Ласково потрепав потянувшегося к ней мерина по тёплой морде, она велела Скилуру передать коня другому слуге, а самому идти за ней.

Выйдя за высокую дворцовую ограду (внутри крепости она ходила без телохранителей), царевна, не оглядываясь на шедшего в нескольких шагах позади Скилура, направилась к ближайшей угловой башне. Быстро взбежав по крутым деревянным ступеням на самый верх, она прислонилась животом к каменному ограждению, устремив затуманенный взгляд куда-то в открывшуюся между зубцами неоглядную даль. Бесшумно поднявшийся следом Скилур замер в двух шагах за её правым плечом.

Круглая, сложенная из жёлтых известняковых глыб башня в три человеческих роста высотой, стояла на краю высоченного утёса. К ней почти под прямым углом сходились две более низкие стены, тянувшиеся к другим угловым башням по верху отвесного известнякового мыса, острым клыком вонзившегося с севера в Меотиду.

Над Кремнами в этот день разгулялось зимнее ненастье. Холодный ветер гнал с востока над самым морем тёмно-сизые тучи, из которых на усеянное пенными валами море и стылую мёртвую землю сыпали заряды мокрого лапчатого снега. Но ни Аттала, ни Скилур, казалось, не замечали ни бившего в лицо ледяного ветра, ни залеплявших глаза огромных пушистых снежинок. На стенах и башнях крепости не было видно ни одного стража - роксоланы не опасались здесь в эту ненастную пору никакого врага. Впервые гордая дочь Медосакка и её скифский раб оказались наедине вдалеке от всех.

- В детстве я часто сидела здесь между зубцами, свесив вниз ноги, и часами глядела на море, - чуть слышно призналась Аттала, по-прежнему не сводя задумчивого взгляда с атакующих берег свинцовых валов, и опять надолго замолчала.

- А ведь это ты убил сиракского царевича, - вдруг сказала она, стоя, как и прежде, спиной к Скилуру.

- Да, я... Ты угадала, - признался Скилур после минутного молчания.

- Зачем? Хотел сделать мне больно?

- Я не хотел, чтоб ты стала женой этого сирака.

И вновь между ними повисло тягостное молчание под неумолчный гул доносившегося снизу прибоя. Оба продолжали стоять, не шевелясь, в прежних позах: Аттала, щуря от ветра и снега глаза, сумрачно вглядывалась в невидимый горизонт, где море и небо слились в одну неразличимую мутно-серую пелену, а Скилур прикипел взглядом к её толстой медной косе, ниспадавшей из-под ушастой меховой шапки вдоль короткого коричневого, отороченного по краям рыжим лисьим мехом тулупа по середине спины до самых ягодиц. Наконец Аттала поинтересовалась:

- Как же тебе удалось справиться сразу с тремя?

- Это вышло легко... Дождавшись, когда все в стане уснули, я незаметно просунул голову в шатёр царевича и разбудил его. Два его пса, чутко дремавших у него по бокам, тотчас приставили мне к горлу свои акинаки. Я сказал, что принёс слово от царевны и шепнул в подставленное доверчиво ухо царевича, что моя госпожа ждёт его сейчас на берегу Донапра. Он тут же натянул скифики и поспешил к реке, велев своим дружкам остаться в шатре. Но, как я и думал, верные псы, выждав короткое время, крадучись, пошли за ним, а я - с ножом и топором - за ними. Всё их внимание было обращено вперёд; они стереглись, как бы не попасться на глаза царевичу или его невесте, а нападения сзади вовсе не ждали, при том, что любые звуки заглушал рёв воды на порогах. Два быстрых удара обухом по затылкам - и оба готовы... Ну а царевича, высматривавшего тебя над самым обрывом, я, подкравшись поближе, сразил камнем в голову: он только руками взмахнул, как подбитая птица, и полетел вниз головой с утёса. Затем я сбросил в реку обоих его охранников и спокойно вернулся в табор...

Внимательно выслушав его рассказ, Аттала высунулась по плечи между зубцами башенного ограждения и какое-то время смотрела, как далеко внизу крутые пенные валы со змеиным шипением набрасываются на отпавшие от материнской скалы жёлто-бурые глыбы. Затем повернула голову и в первый раз заглянула пронзительно, с вызовом, в глаза подошедшему сбоку вплотную к ограждению Скилуру.

- А меня не хочешь скинуть отсюда вниз? Мы тут одни. Никто не видит. Другого случая у тебя, может, и не будет.

- Нет, не хочу, - ответил Скилур внезапно охрипшим, чужим голосом.

- Не боишься, что я всё расскажу матери?

Скилур пожал плечами:

- Раньше я хотел тебя убить. Тебя и всех твоих... Мечтал отомстить... А теперь... жажда мести остыла. В моей груди больше нет ненависти к тебе, твоей матери, братьям. Теперь я мечтаю, чтоб ты стала моей женой. Потому и убил сирака...

Вмиг распрямившись, Аттала повернулась спиной к морю, опушенным мягкими снежинками лицом к Скилуру. Так значит это правда: великая чаровница Аргимпаса разожгла в сердце юного раба любовь к своей хозяйке!

- Ты знаешь, что наши воины не убивали твоего отца, матерей, сестёр и братьев? Они сами лишили себя жизни, чтобы избежать позорного плена.

- Знаю.

- Почему ты тогда сдался?

Скилур отвёл взгляд от откровенно негодующих, осуждающих глаз гордой царевны.

- Чтобы спасти тех, кто прятался со мной в плавнях...

После паузы, понадобившейся для осмысления его ответа, Аттала заговорила совсем иным, куда более мягким тоном:

- Ты красивый юноша и... не стану скрывать - уже давно нравишься мне. Раньше я считала тебя жалким трусом, но теперь поняла, что это не так... Мне кажется, я даже смогла бы тебя полюбить. Но не думаешь же ты, что дочь царя роксолан может подарить свою любовь рабу?

Скилур в ответ чуть слышно вздохнул, по-прежнему глядя куда-то мимо Атталы. Что он может совершить ради осуществления своего самого заветного желания? Предложить ей сейчас бежать с ним в Скифию? Навряд ли она согласится.

- Будущей весной мне исполнится девятнадцать, - продолжила Аттала, не дождавшись от него, кроме обречённого вздоха, никакого ответа. - Сегодня мать объявила мне, что весной выдаст меня за одного из сыновей наших вождей. Я же всегда хотела и мечтала стать царицей, как моя матушка. Быть женой обыкновенного племенного вождя я не желаю!

Услышав эти слова, Скилур живо вскинул тотчас загоревшиеся надеждой глаза на решительное лицо царевны и даже приоткрыл рот, чтобы предложить-таки ей совместный побег в Таврику, чтобы стать там его женой и скифской царицей. Но Аттала неожиданно подняла руку и прикрыла ему рот жёсткой, холодной, пахнущей лошадиным потом ладонью. Поймав в озябшую ладошку слетевший с его жарких губ робкий поцелуй, она продолжила оттаявшим голосом:

- Поэтому я решила дать тебе шанс, скифский царевич. Я отпускаю тебя... Езжай в свою Скифию и, если ты вправду любишь меня... у тебя есть целая зима, чтобы стать царём и прислать ко мне сватов. А я уж постараюсь, чтобы матушка и Гатал согласились на наш с тобой союз...

В тот же день полный радужных надежд Скилур, вооружившись луком и акинаком, ускакал на паре подаренных Атталой резвых, выносливых коней на закат - к Тафру. Обретя нежданную свободу, он не хотел терять ни одной лишней минуты из отпущенного ему срока, а разыгравшаяся во второй половине дня не на шутку снежная непогодь была ему только на руку.

Когда на другой день царица спросила у Атталы, куда подевался её скифский раб, та, понимая, что если скажет правду, то мать, рассердясь, может немедля отдать её в жёны Тешубу, не моргнув глазом, солгала, будто послала Скилура отыскать в царских табунах и объездить для неё нового коня взамен запаленного солового. Когда же Скилур не объявился в Кремнах и спустя три-черыре дня, вновь призванная матерью к ответу Аттала спокойно ответила, что, должно быть, её раб, воспользовавшись случаем, сбежал в свою Скифию. Она ведь думала, что смогла приручить его, но, видно, сколько волка ни корми, а собачьей верности от него не дождёшься. Покачав недоверчиво головой, Амага отпустила дочь и в тот же день отправила к скифскому царю послов с приказом разыскать и вернуть сына Агара обратно в Кремны.