Страница 82 из 146
У белого домика с прикрытыми ставнями — было нечто от морского порядка в длинном ряде белых похожих домов — Соковнин снял пилотку и отер мокрый лоб.
— Мне нужна Кедрова, — сказал он старушке со сведенной шеей.
— Я от Кедровых, — ответила та встревоженно: она словно тоже сторожила тишину летнего вечера и боялась вторжения войны.
— Наталья Михайловна дома? Я привез ей письмо от брата. — Он уже досадовал на все эти бесчисленные и неизбежные поручения товарищей.
Минуту спустя он поднялся за старушкой во второй этаж дома. Темная прихожая была прохладна и по-провинциальному просторна. В полумраке комнат блестел натертый паркет, мебель была в чехлах, и на шкафу стояла под стеклянным футляром модель парохода: Соковнин вспомнил, что отец Кедрова был корабельным инженером. После жаркого дня в степи он почти чувственно ощутил прохладу прикрытого ставнями от солнца жилища и тот позабытый нежный и тонкий запах, какой обозначает присутствие женщины. Он ждал. Быстрые ноги девушки простучали каблучками по комнатам.
— Проходите же, — сказала она. — Боже мой, как я рада… от Кости не было ни строчки почти целый месяц. Вы с ним в одном полку?
— Мы были с ним вместе в резерве, — ответил он. — Моя фамилия Соковнин… он вам писал обо мне. Теперь я направляюсь в полк, где и он.
Соковнин прошел за ней в комнату и впервые за время войны увидел в большом зеркале себя во весь рост, огрубевшего, с похудевшим лицом, жестко опаленным степным солнцем.
Он достал из полевой сумки письмо и протянул его девушке.
— Ах, как все ужасно смешалось… — сказала она. — Я ничего не знаю, как решить для себя.
Она стала читать письмо. Он дожидался, слегка стесняясь своих кожимитовых грубых сапог, от которых неистребимо попахивало дегтем. Она была очень похожа на брата. То же нежное, с каштановой прядкой над большим чистым лбом лицо и тонким, чуть приметным пушком на верхней губе и с такими же густо-синими большими глазами, от которых притихала не одна девчонка, — стоило Косте Кедрову показаться в городском саду… Соковнин сидел в кресле, нескладно подобрав ноги, отвыкший от домашнего мира: столько за этот месяц пришлось уже испытать и утратить.
Она кончила читать.
— У меня к вам много вопросов, — и тонкая морщинка мучительно свела ее брови. — Вы ведь лучше знаете… здесь в городе столько слухов и толков. Посоветуйте, что мне делать? — Она поборола гордость знакомой ему кедровской независимости и признавалась в слабости. — Мама на Дону… это письмо от Кости уже устарело. Оставаться мне здесь или уезжать?
— Нет, конечно, уезжать, — сказал Соковнин. — Постарайтесь уехать к матери на Дон, если сможете… — Он не договорил. Он вспомнил степь, и растянутые колонны машин, и тяжелые оборонительные бои в течение всего последнего месяца. Немцы были близко, гораздо ближе, чем предполагали в этом городе, в котором на базаре уже продавали молодое вино. — Если бы я мог вам помочь… — Она смотрела на него доверчиво, ожидая мужского совета, беспомощная в страшном круговороте событий. — Но я сам не знаю, где можем оказаться мы завтра… — договорил он наконец. Он не мог сказать ей, что город этот — только этап на пути отступления и что главное лишь предстоит пережить. — Постарайтесь уехать еще на этой неделе, — сказал он, хмурясь. — А вещей не жалейте!
Он сделал сердитый кивок в сторону шкафов с книгами корабельного инженера. Ему показалось, что она все поняла: и причину его грубоватости и то, что вдруг распалась его вынужденная замкнутость. Она смотрела на него своими не умеющими притворяться глазами. «Вот мы едва встретились, а уже надо прощаться». Он мысленно договорил за нее то, что хотел сказать сам. В конце концов естественно, что кожимитовые сапоги пахнут дегтем. Тем ли еще пахнет война! Он с Костей прямо из архитектурного института попал на войну в первую же неделю. Его исхудавшая шея в воротнике успевшей выгореть гимнастерки торчала, — его, как и всех, уже подсушила война. Легкая понимающая грусть была сейчас в глазах Наташи, и все жесткое, связанное с войной, отступило вдруг, и прежний оставленный мир был опять перед ним.
— Как вы похожи на Костю… — сказал он.
— Да, говорят.
— А знаете… я вот искал ваш дом и поругивал Костю… все надавали мне поручений. А теперь и не представляю себе, как же я вас оставлю?
Она стала ему близка с ее беспомощностью и неподготовленностью к таким испытаниям. Маленькие часики на шкафу вдруг тонко пробили время: это был тоже голос из прошлого.
— Немцы пытаются разбомбить железнодорожный мост через Буг, — сказал он коротко и деловито. — Вам нужно уехать. Возьмите с собой только самое необходимое. Может быть, я сумею еще забежать к вам за письмом для Кости.
Он поднялся. С капитаном артиллерии Ивлевым, с которым было по пути в полк, он условился встретиться в штабе армии.
— Спасибо вам, — сказала она. — Я постараюсь уехать в ближайшие дни…
Стуча сапогами, он прошел по натертому паркету в прихожую. Ноги его с пузырями галифе показались ему голенастыми. Он принудил себя ни на минуту не задержаться в прихожей.
Яркий летний вечер почти ослепил после полумрака жилища. Стрижи низко носились над улицей, полной розового заката. Небо было того персиково-желтоватого цвета, который предвещает наутро такой же жаркий и полный созревания день. Степное лето благословенно вызревало виноградом, арбузами на бахчах, с хрустом спелости разваливающимися под ударом ножа, и яркими приношениями юга. Но Соковнин знал, что и на этот город с его тишиной обрушится скоро война и великим исходом начнут покидать его жители, как это было уже в других таких же тихих городах юга…
Сейчас этот город, еще чужой вчера, стал ему неожиданно близок.
Долгий теплый закат догорал в конце улицы, где дышал прохладой лиман. У фонтанчика на скверике продавали цветы. Война казалась далекой, но она была близко, и в больших светлых комнатах морского музея, где расположился штаб армии, она растекалась по оперативным картам с их карандашными кружками и стрелами, угрожая захлестнуть и этот город с его тишиной.
Озабоченный, слегка восточного облика, капитан Ивлев нетерпеливо дожидался приема в штабе артиллерии армии. Он с безнадежностью посмотрел на часы.
— Раньше ночи нам отсюда не выбраться, — сказал он, кивнув на закрытую дверь начальнического кабинета. — Давайте через часок у артиллерийского склада.
Он как бы великодушно подарил ему час — когда еще лейтенанту удастся побывать в большом городе!
Соковнин откозырял и быстро спустился по широким ступеням лестницы. Модели фрегатов и корветов времен Синопа стояли за стеклами музейных шкафов. Несколько минут спустя он уже вскочил на ходу в прицепной вагончик трамвая. Война еще не изменила облика южного города. Белые парусиновые шторки на открытом вагончике, провинциальная неспешность затихающих улиц, и старухи сидят на приступочках, встречая тишину и прохладу вечера…
На длинной, уже знакомой ему улице он узнал у подъезда старушку со сведенной шеей и взбежал на второй этаж.
— Я заехал за письмом, — сказал он в темноту открывшейся двери.
Наташа провела его за собой сквозь темную прихожую. В раскрытом окне большой комнаты зеленел отсветом листвы и закатного неба вечер. На полу уже стоял чемодан, в который неизвестно что укладывать…
— Я очень хотела увидеть вас еще раз, — сказала она печально и просто. — Я даже не успела расспросить вас про Костю.
— Ночью я направляюсь в полк. Я должен быть уверен, что вам удалось сесть в поезд. Но как я это узнаю? — Он поглядел на чемодан, и острая жалость от вида всех этих женских, беспомощно накиданных платьиц наполнила его тревогой за ее судьбу. — Только не медлите, — добавил он, оглядывая мирный порядок вещей в старой кедровской квартире.
— Нет, я уеду… — ответила она покорно. — Скажите Косте, чтобы он писал на адрес мамы в Ростов.
— Навряд ли мы теперь скоро увидимся… если вообще увидимся когда-нибудь.
Она посмотрела на него с грустью. Он был вместе с ее братом, и тот, наверное, так же дочерна обгорел на степном солнце…