Страница 74 из 146
С чемоданчиком в руке, мокрый по колена Алеша повел Аниську к отцу. Они опять были вместе в маленьком домике бакенщика.
— Надолго сюда? — спросил он.
— Только на два дня, чтобы вас повидать. Еду на учительскую конференцию в Хабаровск. А ты? — спросила она в свою очередь.
— Не знаю еще… жду телеграмму.
Самое странное было то, что они оба как-то неуловимо изменились и теперь стеснялись друг друга. Аниська шла впереди него в гору, и маленькие ее ноги едва оставляли след: он вспомнил, что она всегда ходила легко, словно отрывалась на ходу от земли. Теперь Прямиков так же, как месяц назад сына, разглядывал Аниську. Он не видел ее два года, и она изменилась еще больше, чем изменился сын.
— Ну, как учительствуешь? Рассказывай. Работой довольна, помогают тебе? В глушь забралась, не жалеешь?
— Нет, — она покачала головой. — Это самое лучшее, что я могла для себя выбрать.
— Пожалуй, — согласился Прямиков.
Они долго сидели и говорили, а разговор словно даже и не начался еще: столько нужно было сказать друг другу.
— Ты устраивайся покуда с дороги. А мы уху смастерим. Сазан попался на полпуда, не меньше.
Прямиков пошел достать рыбу из морды, которую подтянул к берегу. Давно не было такого праздника на этом берегу! Он спустился к воде и вытянул на берег морду. Сазан затрепыхался в ней. Прямиков вывалил его на траву и полюбовался большой, в желтоватом серебре чешуи рыбой. Потом он подхватил ее под жабры, рыба била хвостом и рвалась из его рук. Нет, уху из этого зверя наварят они на славу.
Алеша помог ему оглушить рыбу. Привычно ударом ножа Прямиков взрезал ей брюхо. Пока он разделывал рыбу, Алеша уже развел костер в стороне. Уха должна быть полевой, пахнуть немного дымом и свежестью летнего вечера. Он раздувал огонь, и от дыма приятно кружило голову. Наконец рыба была разделана, теперь можно набросать полный котелок, подбавить перцу и лаврового листу, который хранился для такого случая. Небо над Амуром зарозовело, спускался вечер. Незрячий рожок месяца слабо наливался в вышине. Горьковатый дым костра стлало по земле.
…Они сидели у костра, как в детстве. Кипела вода в котелке, и куски рыбы ходили в ней. Чуть скошенные в устьях глаза оглядели Алешу.
— Вот и вырос ты, Алешка… — сказала Аниська, но она хотела сказать другое.
— Да и ты вон какая… верста, — ответил он.
Но Аниська вздохнула.
— Уедешь ты скоро, — сказала она и не смогла скрыть грусти. — Пойдет учение, там станешь инженером и забудешь все это…
— Что? — спросил он.
— Ну, вот все это… детство наше, ну, и меня.
— Нет, я не забуду тебя.
— Ну, будешь помнить: есть где-то в стойбище на Амуре учительница Маркова… Я тебя еще за Пушкина не поблагодарила, — добавила она.
Сучки потрескивали, и дым становился красноватым. На болоте трещала цапля; лягушиное пение замирало и снова раскатывалось. Лягушки тоже радовались июньской ночи, месяцу, отраженному в тусклой воде, жизни, кишащей в водоемах, и забывали об опасности. Несколько уток торопливо потянули цепочкой над Амуром.
— Ну и ты тоже забудешь меня. Выйдешь замуж, и все тут.
Она покачала головой.
— Нет, я замуж не выйду.
— Монахиней станешь?
— И монахиней не стану и замуж не выйду.
— А как же? — спросил он недоуменно.
— А просто так.
— А почему не выйдешь?
— А тебе надо знать?
— Ну да, надо знать, — он хотел сказать шутливо, но его голос пресекся.
— Много будешь знать — скоро состаришься.
— Аниська, скажи…
Она помолчала.
— Замуж выходят, когда полюбят человека. А я полюбить не могу, — сказала она изменившимся голосом.
— Почему не можешь?
Аниська молчала. Ее узкие глаза под тонкими, почти прямыми бровками смотрели на огонь.
— Зачем, Алеша, спрашивать? — сказала она просто. — Мы с тобой вместе росли, и ты мне как брат, и я тебе как сестра… ну и всё. И что еще может быть?
— А разве не бывает так, что люди вместе росли, а потом поженятся, когда вырастут? — спросил он.
Она быстро отодвинулась и посмотрела ему в глаза. Так она сидела минутку, и глаза ее в тени были необычно большими и темными.
— Ну да, — продолжил он с усилием. — Вот когда я кончу техникум, разве не может быть так?
— Мальчишка ты, Алеша, — сказала она, и он не нашелся что ответить.
Они сидели теперь молча, и только перекатывалась и кипела вода в котелке. Ему стало вдруг грустно. Слезы подступили к глазам. Он поднялся и большими шагами ушел к Амуру. Месяц, как легкая лодчонка, скакал на быстрине воды, и все было уже затянуто голубым легким туманом летней ночи. О чем он думал сейчас на берегу и почему к радости встречи и вечера у костра примешалась эта первая и почти физически ощущаемая грусть? Во рту было солоно от проглоченных слез, и все стало вокруг совсем как в детстве, когда от какой-нибудь обиды или несправедливости хотелось зарыться с головой в стожок жесткого, накошенного на болотистом лугу сена. Аниська подошла к нему.
— Ну разве не мальчишка ты, Алеша? — сказала она. — Знаешь что? Давай так: давай ничего не обещать друг другу. Кончишь техникум, а там будет видно. И я отсюда никуда не уеду, и ты приедешь ко мне, если захочешь… если не изменишься, конечно.
— Я не изменюсь. — Он покачал головой. — Только дай мне слово, что будешь меня ждать.
— Я буду тебя ждать, — сказала она.
Они стояли теперь рядом и смотрели на воду.
— Дураки мы все-таки! Я только не умею сказать все, как надо… даже написать тебе об этом не смог, а хотел.
— Ну, вот и договорились, а там покажет время.
Она тряхнула его руку, и они засмеялись.
— Эх, и глупая же ты, Аниська!
— И ты не больно умный!
Она прижала большим пальцем руки его нос. Он задержал ее руку и поцеловал палец.
Легкий ветерок поднялся с реки, лицо Аниськи было бледным под разгоревшимся рожком месяца. И глаза, милые и ставшие с детства близкими, с нежностью и грустью смотрели на него. Он взял ее за руку, и они пошли обратно к костру.
Уха была готова и пахла лавровым листом и разварившейся рыбой. Отец зажег огонь створов и шел берегом к их костру. Теперь они сидели втроем, уха была разлита в тарелки, и добрый разварившийся сазан блеснул таким наваром, что щекотало во рту от предвкушения еды.
— Ну-ка, Алеша, принеси из дому наливочки, — сказал Прямиков. — Ради такого вечера и выпить не грех.
Алеша сбегал в дом и принес наливки. Прямиков разлил ее по стаканчикам.
— Ну, ребята, за вашу жизнь, чтобы не забывали друг дружку, да и меня тоже…
Они выпили наливку. Лягушки пели и пели на болоте, давясь от счастья, и бултыхались в неостывшую воду.
Необыкновенно вкусна была полевая уха. Пахло дымком, тинкой, закоптившимся котелком, речной свежестью. Нет, стоило жить на земле, пить ее запахи, дышать ее воздухом и слушать, как от безотчетного счастья, от надежд, молодости и первой, еще не смеющей признаться любви то немеет, словно освобождается от крови, то почти в самом горле стучит сердце.
Два дня спустя Прямиков отвез Аниську к ближней пристани. На том же месте, к которому подвезли ее в своей лодке нанайцы, Алеша простился с ней. Маленькая сильная рука сжимала его руку, пока они шли от дома к берегу.
— Так ты все помни, Аниська, — произнес Алеша возле маленького розового ее уха.
Они сбежали с горы. Отец прилаживал в лодке парус.
— Ну, прощайтесь, пора! — сказал Прямиков.
Они стояли теперь друг против друга, и Аниська вдруг приподнялась на носках и обняла Алешу рукой за шею. Он быстро и неловко поцеловал ее в сухие губы. Еще минуту спустя она уже была в лодке. Он даже не успел подсадить ее. Сдвинутая им с отмели лодка поплыла по Амуру. Аниська стояла на корме, лицом к нему, и прощалась с ним долгим и полным нежности и верности взглядом. Весла поднялись, и Прямиков сильными движениями вывел лодку на середину реки и поставил парус.
И вот летит по течению и становится все меньше и меньше лодка, и белый ее парус — как платочек в руке Аниськи. Потом кажется, что это птица в косом полете — белохвостый орлан или чайка — коснулась крылом воды, и лодка исчезла за поворотом. Берег опустел, Алеша остался один. Он шел к дому, и дом показался ему нежилым, как в тот день, когда после долгой зимы отодрали с его окон доски. Теперь он хотел, чтобы скорее пришла весть от Грузинова.